ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС. ΤΑ ΣΥΧΑΡΙΚΙΑ

ПОДАРКИ

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАССКАЗ

В тот день у госпожи Галацайны из Кассандрии было три радости. Она была вдовой покойного одноименного капитана, умершего несколько лет назад в бедности после многих попыток заработать денег.

Первая радость заключалась в том, что несколько дней назад она обручила свою дочь, Мирсуду, с хорошим женихом — Василисом Боносом.

Вторая была в том, что сегодня, в канун Нового года, жених праздновал именины.

Третья же состояла в том, что вечером того же дня в её доме должны были состояться «маленькие сапожки»  (см. примечания в конце текста – прим. пер.) жениха.

Идея госпожи Галацайны заключалась в том, чтобы «сапожки» состоялись вечером, в ночь старого года на рассвете нового, как и подобало. Но родня жениха настояла на том, чтобы перенести их на ночь праздника, на 2 января. Видите ли, расчеты родственников жениха не всегда совпадали с расчетами матери невесты.

Расчет госпожи Галацайны был таков: если «сапожки» провести вечером накануне, после чего жених, по обычаю, может свободно навещать свою невесту два-три раза в день у неё дома (а если бы он был бесцеремонным, мог бы даже «устроиться» там насовсем). После этого мать невесты избавилась бы от множества сладостей и подарков, которые обязана была разносить по домам родни жениха. Во-первых, сам праздник именин жениха прошел бы в доме невесты. Тогда госпожа Галацайна не была бы обязана тащить целый огромный поднос пахлавы в дом своей свахи, а также большие блюда захарихамалии (см. примечания в конце текста – прим. пер.) и прочих лакомств в дома братьев и дядей жениха, да ещё и угощать всех у себя целый день по случаю именин, а вечером снова испытывать большие мучения, испытания и опасности у себя дома, где должны были состояться «сапожки».

Но расчет родни жениха был иным: они считали, что жениху не подобает уходить от матери, праздновать свои именины в доме невесты, ещё не будучи официально обручённым. В следующем году, когда состоится свадьба, пусть празднует в доме невесты, который она получит в приданое, с миром и радостью. Но в этом году — в последний раз — пусть останется рядом с матерью. Если бы он ушёл то случился бы большой скандал.

Все «скрытые хамалья»  (см. примечания в конце текста – прим. пер.) уже съели сваты, но столько, сколько позволил им сам жених. Потому что этот жених, Василий Бонос, как только увидел прекрасный глазированный и сверкающий поднос, полный ароматных, соблазнительных, белых и розоватых хамалья, вытащил из-за пояса свой нож — длинный клинок, который всегда носил на боку, — и, насадив разом четыре или пять хамалья, начал их пожирать, разгрызая передними зубами, облизывая языком и тут же глотая, даже не пережёвывая.

Его сёстры и зятья упрекали его за это, но он не понимал их замечаний. Разве он не жених? Разве невеста не его? И приданое тоже его. И хамалья его, и вся пахлава, и всё прочее. Хамалья, кстати, имели символическое значение. Почему их называли хамалья?  У этого слова было другое значение — обереги. Это были защитные амулеты, которые ему посылала будущая тёща, чтобы его не сглазили, чтобы никто не навёл порчу.

Но «скрытых хамалья» не хватило бы, даже если бы жених позволил родне съесть их все. Теперь, с «сапожками», настало время для других, официальных подарков. И сваты никогда не пришли бы к согласию, если бы сваха попыталась «провести их», устроив «сапожки» вечером, чтобы не носить новые подарки в пять или шесть домов ближайшей родни своего жениха, Василия.

Иначе говоря, «явные», официальные подарки шли вместе с «сапожками», которые, собственно, и были объявлением и оформлением помолвки, а «скрытые» были лишь необходимым дополнением к обряду помолвки, той ночи, когда после многих мучений наконец «завязывались свадьбы»  (см. примечания в конце текста – прим. пер.).

Ох уж эти свадьбы! Сколько зелья пришлось выпить госпоже Галацайне, и как ей «поджарили рыбу у самых губ»! После первого сватовства, после долгих разговоров, «манафукий» (см. примечания в конце текста – прим. пер.) и скандалов, после множества перешёптываний, сплетен и обвинений в которые злые языки впутали жениха и свах и наговорили кучу небылиц про тёщу и невесту, наконец было решено, что вечером в субботу, на второй день Рождества, «завяжут свадьбу». Госпожа Галацайна хранила строжайшую тайну, но вся округа знала, почти наверняка. В махалах, маленьких городках, одна соседка — шпионка другой. Стены слышат, окна видят, двери чуют, «петухи» на трубах качают гребешками так, будто кивают в знак понимания.

В субботний вечер госпожа Галацайна зажгла большой восьмигранный корабельный фонарь, оставшийся ещё с тех времён, когда у её покойного мужа было судно. В её доме собрались её брат, старый Лазос, его жена, госпожа Лазайна, её сестра, госпожа Бозаина, и её зять, Бозас. Впятером (вместе с ней) они трижды перекрестились и отправились в ночную тьму.

Если бы их было не пятеро, то трое, или семеро, или девять. Число родственников невесты, идущих обмениваться обручальными дарами в дом жениха, должно быть нечётным. Я не знаю, почему, да и никто не знает, как говорил покойный Папарригопулос.

Было холодно, слегка шёл снег. Впереди шёл Бозас с фонарём, за ним — госпожа Галацайна, несшая блюдо со сладостями (всего пять чашек — айвовое варенье, миндаль и мастика). Третьим шёл старый Лазос, за ним — его жена Лазица, а последней — Бозаина.

Было десять часов, и можно было надеяться, что все соседи уже спят. Но едва они свернули в переулок, как тут же послышался лёгкий скрип открывающегося окна. Соседка Марио Баломату весь день подозревала, что в этот вечер состоится помолвка Мирсуды, дочери госпожи Галацайны. Её подозрения усилились, когда с наступлением темноты она услышала и почувствовала присутствие старого Лазоса с женой и Бозаса с его семьёй, поднимающихся в дом вдовы касандрийского капитана. Желая удостовериться, она не ложилась спать, а до десяти часов подкарауливала, пока не увидела, как пятеро с фонарём отправились в ночную прогулку. Тогда у неё не осталось сомнений, и на следующий день, пока жених будет уплетать, насаживая на длинный нож «скрытые хамалья», она расскажет об этом всей округе.

Дом Бонаины был довольно далеко по меркам городка и по островным представлениям о расстояниях — около двухсот шагов. Пройдя множество тёмных и, казалось бы, тихих домов (чьи окна, однако, скрипели при их приближении, как и окно Марио Баломату), пятеро представителей невесты добрались до узкого и душного переулка и, войдя в него, увидели впереди свет большого фонаря из-за стекла открытого окна. Там был дом жениха, и их ждали.

Они поднялись в дом Бонаины, где дверь сразу открылась, и вошли: первым — Бозас с фонарём (чтобы супружеская жизнь была удачной и полной сыновей), затем — Лазица, невестка Галацайны, которая теперь несла сладости (чтобы жизнь была сладкой и радостной). Лазица, гораздо младше своего мужа, к тому же имела обоих родителей в живых, потому её и выбрали нести сладости — чтобы супружество было долгим. Третьим вошёл старый Лазос (чтобы супружество было долговечным). Четвёртой — Бозаина, «по-мужски» (см. примечания в конце текста – прим. пер.). Пятой и последней вошла тёща (чтобы показать покорность и послушание невесты жениху).

Госпожа Бонаина не забыла положить «топор вверх ногами», но спрятала его в укромное место, под диван, чтобы не был виден. Это означало, что если и была какая-то порча, то она не посмеет проявиться и подействовать. После взаимных «добро пожаловать» и «рады вас видеть» госпожа Лазайна поставила блюдо со сладостями на приготовленный стол, и все сели с пожеланием «доброй встречи». Через несколько минут все встали, и жених — высокий светловолосый юноша в праздничной одежде — трижды перекрестился перед домашним иконостасом, подошёл к госпоже Галацайне, поклонился и поцеловал ей руку, вручив ей при этом большой пёстрый шёлковый платок, в уголке которого были завязаны женское колечко и одиннадцать золотых флоринов. В свою очередь, Галацайна поцеловала его в щёку и надела ему на палец левой руки колечко, которое принесла с собой.

Затем Василий Бонос подошёл к каждому из остальных четырёх родственников невесты и, целуя им руки, вручил каждому по продырявленному флорину, перевязанному красной лентой, или по одной французской или турецкой лире. В те времена у бедного народа ещё ходили флорины и лиры.

Все отведали сладостей и выпили мастики или розовой воды, пожелав «добрых корней» и «честных венцов». Затем сели за ужин, и мужчины ели досыта, а женщины лишь слегка пригубливали. Потом в ход пошли две большие бутылки вина. И дядя Лазос, и Бозас пили крепко, умножали тосты и поздравления и распевали:

В этот дом, куда пришли мы, пусть не рухнет камень,     Σ᾽ αὐτὸ τὸ σπίτι πού ᾽ρθαμε πέτρα νὰ μὴ ραΐσῃ
А хозяин дома пусть проживёт тысячу лет.                        κι ὁ νοικοκύρης τοῦ σπιτιοῦ χίλια χρόνια νὰ ζήσῃ  

Со стороны жениха им отвечали:

Тысячу раз добро пожаловать, друзья любимые,             Χίλια καλῶς ὡρίσατε, φίλοι μ᾽ ἀγαπημένοι,
Пусть будете счастливы и добры сердцем.                         κι ἀπὸ καιροῦ χαρούμενοι καὶ καλοκαρδισμένοι

Веселье было в разгаре, и с обеих сторон царило хорошее настроение, но одно дурное предзнаменование омрачило всех. Старый Лазос, когда пил, имел привычку размахивать руками. Из-за этого недостатка он нечаянно опрокинул большой фонарь на обеденный стол. Фонарь погас, и компания осталась бы в темноте, если бы не свеча, горевшая перед иконами, да ещё два восковых светильника на очаге.

Чтобы смягчить дурное впечатление, старый Лазос пообещал сам крестить первого ребёнка, который родится от этого брака, и быть его крёстным. Разлив масло, сказал он, он теперь видит в этом добрый знак, ведь масло будет литься и при крещении ребёнка.

В это время в дверь постучали.

Младший сын Галацайны, девятилетний Христос, был обманут вечером матерью, которая сказала ему, что помолвка перенесена на следующую субботу. Он уснул, наевшись сладостей и получив обещание, что завтра получит ещё больше. Он требовал, чтобы его тоже включили в число мужчин, идущих «завязывать свадьбу» в дом жениха. Мать сначала пообещала ему, надеясь, что пойдут хотя бы семь родственников. Но когда родня жениха, которая всё устраивала, объявила, что число участников определено в пять человек, Галацайна, не имея возможности исключить других взрослых родственников, была вынуждена оставить своего малолетнего сына дома.

Малыш уснул рано, пережёвывая во сне сладости и обещания, ещё до прихода двух родственных пар. Но около полуночи, выспавшись, он проснулся и увидел свою сестру, полулежащую у очага и задумчиво смотрящую на угасающий огонь, размышляя о предстоящей свадьбе. Мирсуда не спала, и её мысли, и её явные сны, которые вот-вот должны были стать реальностью, уносились в дом её жениха, где сейчас находились её мать, дяди и тёти. Потому что женитьба — странная штука. Нужно сдерживаться и кусать губы, чтобы не смеяться. Из дома не выходишь, но стоит только выглянуть в окно, чтобы полить цветочный горшок, или выйти на балкон за водой из бака, как соседки тут же кричат: «С праздником, Мирсуда!» Что тут скажешь? Притвориться глухой? Крикнут громче. Сказать «спасибо»? Откроешь рот — и невольно рассмеёшься. Сколько ни сдерживайся — улыбнёшься, не можешь удержаться. Странная штука — женитьба.

Малыш увидел, что Мирсуда задумалась, а место матери пустует. Он встряхнул одеяло, вскочил и закричал. Где мама? Они, что, пошли «завязывать свадьбу», а его обманули? Сестра не умела убедительно лгать.

— Врёшь, вонючая!

Он схватил её за волосы. Дёрнул сильно, до боли. Она плачет, пытается удержать его руки. Наконец, в отчаянии, она придумывает ложь.

— Мама пошла в церковь. Сегодня, в воскресенье, поздно ночью будет служба, как позавчера на Рождество.

Сейчас три часа ночи. Его не разбудили, чтобы не простудился. Но скоро рассветёт, и он тоже пойдёт в церковь.

Малыш почти поверил. Но, по случайности, он увидел под иконами на маленьком столике, просфору, которую мать припасла с позавчерашнего дня, чтобы отнести сегодня в церковь. Просфора была там, завёрнутая в белую салфетку. Если бы мать пошла в церковь, она взяла бы просфору с собой.

— Мама забыла просфору, — попыталась соврать Мирсуда.

— Врёшь! Вонючая, вонючая!

И снова схватил её за волосы.

Мирсуда туго завязала свой белый платок, опустив его до бровей, чтобы защитить свои прекрасные каштановые волосы.

— Просфора, — повторила Мирсуда, собрав всю женскую логику, — просфора была заготовлена на день, когда будут «завязывать свадьбу». Раз мы остались в эту субботу, теперь мы её съедим, а мама испечёт новую к следующей субботе, чтобы отнести в церковь на день, когда будут «завязывать свадьбы».

— Врёшь, не обманешь! Вонючая!

Он уже ослабел и, возможно, поверил бы. Но тут он вспомнил, что вечером на том же столе стояло большое блюдо, а теперь его там нет. Он посмотрел на полку и увидел, что исчезли пять или шесть чашек сладостей, которые были там вечером.

Тогда малыш дико закричал и схватил два конца головной повязки сестры, пытаясь сорвать её.

— Лгунья! Вонючая! Они пошли «завязывать свадьбу»!

Малыш оделся и хотел уйти. Он тоже хотел пойти в дом жениха. В своём исступлении он больше не боялся ни домовых, ни привидений.

Сестра плачет, боится остаться одна. Малыш её не слушает, открывает дверь, выходит. Она бежит за ним. Он оборачивается.

— Зажги мне фонарь, сейчас же, потому что…

И грозится кулаком.

— Фонарь взяла мама. Останься, дитя моё, куда ты пойдёшь? Скоро они вернутся.

Она уговаривала его, но он стоял на своём. Возможно, в конце концов страх перед домовыми заставил бы его вернуться после нескольких шагов по дороге, но в этот момент раздался голос под балконом.

— Что у вас там? — сказал голос.

— Тётя Хриса, ты не слышишь? — сказала Мирсуда. — Он хочет пойти «на свадьбы».

Тётя Хриса была бедной одинокой вдовой, жившей в маленькой комнатке на первом этаже дома. Она знала о помолвке и любила девушку и её мать. К тому же она была дальней родственницей жениха.

— Знаешь что, дитя моё Мирсуда, — сказала она, — приходил кто-нибудь из дома жениха за твоими подарками?

— Нет.

— Как? Забыли? Дураки! Знаешь что, у меня есть маленький фонарик, сейчас зажгу, и мы пойдём с Христосом, а потом я вернусь и принесу тебе твои подарки. Запрись дома и не бойся.

Они постучали в дверь дома Бонаины. Христоса приняли, потому что, раз помолвка уже состоялась, теперь не имело значения, придут ли ещё люди, чётные или нечётные.

Тётю Хрису поцеловали, она первая поздравила их, а вернувшись через несколько минут одна, забрала подарки Мирсуды, которая «осеребрила» её, то есть дала серебряную монету.

День святого Василия хорошо отметили в домах обеих свах. Мирсуда не успевала с утра до полудня готовить пончики (или лукум). Госпожа Галацайна не успевала угощать всех пончиками, хамалья, жареным миндалём, сладостями и крупным кишмишом из винограда раззаки. Некоторые гости приходили дважды и трижды, говоря, что первый раз — по случаю помолвки, второй — по случаю именин жениха, а третий — по случаю «сапожек».

«Сапожки» прошли великолепно. Жениха осыпали конфетами и рисом, устроили большой пир, и старый Лазос, который теперь следил за своими жестами, так развеселился, что между двумя песнями всё время кричал:

— Да будет свет!

1894.

Примечания:

«Сапожки» (ἐμβατίκια) — обряд, связанный с помолвкой, символический обмен подарками (например, обувью).

Захарихамалия (ζαχαροχαμαλιά) — сладкое блюдо, типа нуги или рахат-лукума.

Хамалья (χαμαλιά) — здесь: сладости, но также могут означать обереги.

«Завязать свадьбы» (νὰ δέσουν πανδρειές) — организовать помолвку.

«Манафукия» (μαναφούκια) —  сплетни или наговоры.

«По-мужски» (ἀνδρογυνάρικα) — подчёркивая гармонию мужского и женского.