«Она что, вообще не разговаривает?» — спросил я у дяди Петро, когда мы вышли наружу.
«Сейчас нет», — ответил он.
«Как-то грустно, в свой же свадебный день».
«Эх! Так уж заведено. Так и должно быть».
При свете костров между хижинами происходящее вокруг приобретало брейгелевский оттенок. Танцоры всё ещё чинно двигались силуэтами, последний ягнёнок на вертеле поворачивался над тлеющими углями, а группы кочевников, шатаясь, бродили обнявшись, наполняя ночь криками и смехом. Некоторые, сражённые вином или усталостью, уже крепко спали под деревьями в неестественных позах, словно снайперы скосили их на полпути. Один могучий, но нетвёрдо стоящий на ногах мужчина, подбадриваемый товарищами, запрокинув голову и корпус, осушал последние капли из огромной бутыли в плетёной оплётке. Опустевшая, она с глухим стуком упала на землю и покатилась под одобрительные возгласы. Белокурый мальчишка, согнувшись пополам у ствола дерева, мрачно извергал обратно всё, что съел за день. Жевавшие и рычащие овчарки грызлись из-за костей. Хижины, словно смутные шары выступавшие из темноты, теперь мягко освещались изнутри мерцанием масляных светильников и очагов. Ещё дальше, в темноте, угадывались привязанные лошади. Пение стихало по мере того, как мы приближались к железной дороге.
«Вот бы вам увидеть свадьбы, какие были в моей молодости, — говорил дядя Петро, пока змея освещённых окон поезда становилась всё чётче в долине. — Мы скакали за невестой сотней всадников, паля из ружей без передышки. Бах! Бах! Бум! Бум! Бах! Лошади хромали, люди получали ранения, а то и вовсе гибли. А теперь…»
Поезд с лязгом остановился рядом с нами. Мы снова оказались в нашем анахроничном вагоне с викторианскими кистями и бахромой.
«Приезжайте к нам в горы, в Родопы! — крикнул он, когда поезд тронулся. — На равнинах жизнь не та». Он ткнул своим посохом в темноту. «В Родопах…»
Остальное заглушил стук колёс. Свет из окон вагона всё быстрее пробегал по его уменьшающейся фигуре, а мерцающие хижины, костры и крошечные движущиеся силуэты за его спиной теперь казались столь же странными и чуждыми Европе, как стойбище кочевников в степях Центральной Азии.
ТО, ЧЕГО я не мог узнать об этих удивительных людях во время моего визита в Сикарайю, я узнал два года назад, когда вышли два тома Анжелики Хадзимихалис «Οι Σαρακατσάνοι» («Саракацаны»). В эти книги вложены долгие годы преданного изучения, глубокие познания греческой истории и искусства, а также десятилетия полевых исследований среди самих саракацанов. Готовится третий том — увы, эта важная работа задержалась из-за болезни автора, — и он обещает быть самым интересным из трёх.
Автору сейчас уже много лет, и большая часть её исследований, по необходимости, проводилась довольно давно. Многие из кочевников, с которыми она начинала работу, были выбраны из-за их преклонного возраста и долгой памяти. С тех пор факторы, ведущие к разрушению племенного уклада, о которых автор пишет с такой грустью, активно делали своё дело. Последние двадцать пять лет, вероятно, изменили традиционную жизнь саракацанов сильнее, чем предыдущие три тысячи лет. Удивительно, что многие кланы до сих пор сохранились. Но даже среди них — а они, к счастью, всё ещё составляют подавляющее большинство — последние десятилетия унесли с собой множество древних обычаев.
Таким образом, жизнь, описанная в книге *«Οι Σαρακατσάνοι»*, в большей степени соответствует реалиям сорокалетней давности, когда у кочевников ещё не было документов или гражданского статуса, когда они не знали школ, государственной религии, налогов и воинской повинности, чем сегодняшнему дню. Это хроника их жизни до того, как их коснулся вирус распада, и картина, которую она рисует, удивительна и полна загадок.
В Греции наследие дохристианских времён никогда не уходит глубоко под поверхность. У саракацанов языческая магия сохранилась в ещё более явной форме, а христианская надстройка, из-за удалённости кочевников от обычных источников вероучения и практики, гораздо менее устойчива.
В традиционных верованиях саракацанов нет осознания Троицы: Бог Отец и Иисус считаются одним и тем же лицом и именуются Аи — диалектным сокращением от αγιος («святой»). Иногда Его называют Прото Аи («Первый среди Святых») или Афенди («Господин») — от древнегреческого αυθεντης («владыка»).
Как и по всей Греции, сонм святых здесь заменил древний языческий пантеон. Особенно это заметно у кочевников: статус Аи лишь немногим выше, чем у «первого среди равных», а в сурово патриархальном обществе мужские святые закономерно занимают верхние ступени в этом небесном собрании. Однако их число резко сократилось: из тысяч православных святых, переплетающихся в деревенских календарях и синаксарях, в шатры саракацанов проникли лишь единицы.
Все типичные для Греции духи — языческие «воздушные», экзотики, теневые, вампиры, оборотни, драконы, призраки и кентавры-калликанцары — населяют космогонию саракацанов и кишат вокруг их стад. От них можно защититься заклинаниями, амулетами из собачьего помёта или высушенной змеиной головой, пролежавшей сорок дней в церкви.
Особую опасность для юных пастухов у водоёмов представляют нереиды — одинокие путники, наткнувшись на их хороводы, часто лишаются дара речи и рассудка, подобно тем смертным, что в древности превращались в деревья, случайно увидев пляски нимф. Известны случаи браков между кочевниками и нереидами, а многие здоровые младенцы саракацанов были похищены из колыбелей и подменены хилыми детищами этих водяных дев.
Демоны всех мастей и полов преследуют кочевников в горах и долинах, «загоняя их в леса». Особенно опасны Калойтихи («Удачливые») — женские сверхъестественные существа, чьё имя, подобно эвфемизму «Эвмениды» для фурий, звучит насмешливо-умиротворяюще. Они наполовину женщины, наполовину ослицы, с шевелящимися змеями вместо волос, как у Медузы. Они насылают порчу на стада, приносят несчастья во время ягнения и родов, и их особенно боятся в течение сорока дней после рождения ребёнка.
Но самый зловещий персонаж демонологии саракацанов — мужской дух по имени Даути. Даутисы (иногда называемые Панами) — самые дикие, сильные и злобные из всех. Они похожи на сатиров: полукозлы-полулюди с длинными ногами, раздвоенными копытами и бараньими головами с огромными закрученными рогами.
Вместе с другими демонами Даутисы наиболее опасны для стад в три периода года:
– в Рождественский пост, перед ягнением;
– в конце апреля или начале мая, когда пастухи готовятся к перекочёвке в горы;
– от праздника Преображения до конца августа.
В эти «чёрные времена» они с криками, подобными птичьим, налетают на перепуганных овец, и после двух-трёх таких атак животные начинают гибнуть — иногда по дюжине за раз, раздуваясь и издыхая. Против них используют мясо черепахи как оберег, а лагерь немедленно переносят. Если удаётся найти священника, он окропляет новое место святой водой, а колокольчики овец снимают и освящают.
В отличие от большинства злых духов, Даутисы не боятся нападать средь бела дня. Обладая даром дружить с собаками, они безнаказанно следуют за стадами. Поэтому при постройке временного загона псов оставляют снаружи, а вокруг разводят костры, создавая магическое кольцо из дыма.
Даутисы также знают христианские имена людей, поэтому пастухи, услышав зов, молчат — ответ может лишить их дара речи навсегда. Эти ужасные духи сеют внезапную панику, а когда не заняты злодеяниями, прячутся, но остаются в пределах слышимости, наигрывая на флейтах.
Как и в древности, добрые и дурные предзнаменования саракацаны распознают по полёту птиц. Они питают отвращение к орлам, грифам и прочим хищным птицам, парящим в вышине: те принадлежат дьяволу и состоят в союзе со злыми духами. Если такие вестники беды зависают в воздухе над караваном, значит, они высматривают путь кочевников. Ненависть к этим птицам может также происходить от их нападений — случается, что орлы уносят новорождённых козлят, жалобно блеющих в небе.
Кочевники предсказывают будущее по внутренностям животных, а также, как и большинство древних и современных греков, читают судьбу по отметинам на лопатках овец. Их жертвоприношения (курбания) совершаются часто. Пита — лепёшка, выпекаемая в широкой металлической сковороде, — довольно унылое блюдо на большинстве их празднеств, поскольку они считают грехом убивать и есть животное без ритуального повода. Поэтому единственное мясо, которое они едят, — это мясо жертвенного животного, и они жаждут таких поводов, даже если причина печальна.
Свадьба, крещение сына старейшины, болезнь соплеменника, падёж скота, рождение семимесячного ребёнка, приезд почётного гостя или окончание стрижки овец — всё это повод для мяса. Жертвенное животное всегда зажаривается целиком на вертеле, а его горло перерезают, когда оно лежит на плоской ветви, устремив глаза к солнцу. Действо окружено таинственностью, и кочевники внимательно изучают внутренности, ища в них пророческие знаки. На Пасху кровавый крест от пасхального агнца мажут на плечи детей.
Приближение Великого поста, особенно ночь на воскресенье и ранние утренние часы перед его началом, раньше сопровождались обычаями, не встречавшимися больше нигде. Надевание масок, раскрашивание лиц, приклеивание бород и усов из козьей шерсти, переодевание молодых парней в женщин — всё это, вместе с обильными возлияниями, шутливыми потасовками и весёлыми плясками между шатрами, до сих пор в ходу, являясь отголоском деревенского карнавального веселья.
Но раньше этот обряд имел гораздо более ритуализированную форму. Выбирали разряженного и нарумяненного юношу в алом платье и длинных козьих локонах — он изображал невесту, а его бородатый товарищ, облачённый в шкуры, играл роль жениха. Другие наряжались священником, кумбаросом (шафером) и гостями. Затем разыгрывалась кощунственная пародия на христианское венчание, после чего следовали пляски куда более разнузданные, чем на настоящей свадьбе.
После этого «молодые» удалялись в хижину, где к всеобщему веселью разыгрывались довольно непристойные сценки. Однако жених оказывался «несостоятельным» и выгонялся. Один за другим новые «претенденты» входили с многообещающим видом — но каждый в свой черёд был с позором изгнан. Наконец находился достойный победитель, и во время финальной похабной мимики всё общество пускалось в пляс вокруг хижины, распевая «Перечную песню» (The Pepper Song).
Танцоры попеременно то стукались носом о землю, то шлёпались на зад, двигаясь в ритме, напоминающем качели — зрелище, за которое я бы отдал многое, чтобы увидеть!
Праздник святого Георгия считается самым благоприятным временем для крещения, и младенцы, рождённые сразу после него, часто ждут своего крещения целый год. Однако имена им дают сразу, и если ребёнок заболеет, ему тут же совершают «мирское крещение» — чтобы он не умер и не превратился в маленького вампира.
В среднем в семье рождается от пяти до пятнадцати детей. Случайные связи, прелюбодеяние, разводы, изнасилования и внебрачные дети среди саракацанов неизвестны. Если же всё-таки рождается незаконнорождённый ребёнок, единственным выходом считается смерть всех причастных. Это связано не только с моральными устоями: такие дети считаются воплощением Сатаны. Они навлекают проклятие на жилища, а если такой ребёнок вырастет и умрёт естественной смертью, из могилы восстаёт призрак, который начинает бродить вокруг загонов и губить пастбища.
Недавно обнаруженный неопубликованный источник проливает новый свет на загадочный ритуал свадеб у кочевников. Ранее я упоминал о мече в традициях Мани, который, согласно симпатической магии, должен разрубать узы страха и стеснения между новобрачными, когда те остаются наедине. Однако у саракацанов клинок играет куда более непосредственную роль.
Оставшись вдвоём в хижине, на подстилке из ветвей и одеял (ведь у них нет ни брачного ложа, ни постельного белья, а раздевание сводится к строгому минимуму), жених внезапным решительным движением перехватывает невесту, хватает её за загривок и, оскалив зубы и сверкая глазами, приставляет к её горлу обнажённый кинжал.
Как ни странно, этот испытанный веками приём срабатывает: робость вскипает горячей кровью, смущение разрывается в клочья, кинжал отбрасывается прочь, а союз закрепляется в яростной, молниеносной схватке.
Отношение кочевников ко всем женским физиологическим особенностям — примитивное, мрачное и исполненное табу. Они никогда не раздеваются (любое обнажение для них — грех), и слухи среди деревенских, что они не моются, не лишены оснований. Как ни странно, от них почти нет запаха — возможно, из-за закостеневшей от времени одежды, которая словно панцирь покрывает их тела.
Автор упомянутых мной неопубликованных материалов присутствовал при смерти одной пожилой саракацанки. Густой геометрический узор её одежды, в которую она была «закутана», невозможно было расстегнуть — пришлось разрезать её ножом. От этого зрелища присутствующие отшатнулись, словно люди на иконе «Воскрешение Лазаря».
Когда девушка выходит замуж, она перестаёт считаться частью своей семьи — иногда навсегда. Она становится рабыней мужа и его родственниц, чужой среди чужих шатров. В суровые прежние времена жена не смела заговаривать с мужем первые годы брака, а он, в свою очередь, никогда не называл её по имени. Лишь после многих лет и многих родов они начинали разговаривать при людях.
Продолжение следует >>
