ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – Τ᾿ ΑΓΓΕΛΙΑΣΜΑ

ἈΛΈΞΑΝΔΡΟΣ ΠΑΠΑΔΙΑΜΆΝΤΗΣ

Τ᾿ ΑΓΓΕΛΙΑΣΜΑ

Капитан Георгакис М. тяжело дышал, взбираясь в гору, хотя сидел на крупном и сильном муле, способном везти больше 120 окас (мера веса, около 1,28 кг – прим. пер.). Дышал он тяжело, задыхалось и животное. Было ещё утро, начало июня. Он двигался на северо-запад от поместья, и солнце светило ему в спину. Широким красным платком он то и дело вытирал пот с лица.
Он уже больше двух лет болел, исхудал от слабости, и всё же весил вдвое больше обычного человека.
Он достиг Святого Ильи часа за два до полудня. Исполинские платаны возвышались и покачивались на площади, отбрасывая тень на всё пространство, убаюкивая огромный двухструйный фонтан. На одном из них всё ещё сохранялась гигантская лоза — ползучая, спутанная, смешивающая свои листья со всеми ветвями и побегами и свешивающая давно созревшие гроздья меж сучьями и в пустоту.
По его длинному, мощному стволу по-прежнему взбирались юноши и хозяйские дети, раскачивались и висели, пока не погубят и эту уцелевшую лозу, как уже погубили её соседних собратьев.
У фонтана пили стадо овец Георгия Полихроноса и коз Костаса Вавиласа, его задушевного брата. Почти каждый день, приходя напоить свои стада, эти два кровных брата (младший из которых потерял фамильное имя за каким-то простонародным прозвищем) хватали друг друга за грудки.
Георгий выпасал свои отары на всех соседних чужих полях, граничивших с его наделом, а Костас топтал границы брата и тут же доносил хозяевам на него.
Когда являлся хозяин жаловаться и бранить его, Георгий говорил таким сладким языком, что человек почти убеждался, будто пастух не виноват, а вышла ошибка. Но стоило тому повернуться спиной, как Полихронос поднимал руки и показывал ему кукиш, ворча, ругаясь и богохульствуя.
Костас же, как рассказывали, однажды вымазался сажей и ночью, как арап, подстерег и избил какого-то игумена, присланного в монастырь по жалобе епископа — ибо тот инок обличал Вавиласа за потраву монастырских земель.
Встречаясь у источника Святого Ильи они обычно ругались:
— Опять за своё, пес проклятый! — начинал Георгий, — опять лезешь обниматься?
— Хорошо тебя сделал, — отвечал Костас, — ведь ты пес кусачий, с тобой надо держать ухо востро.
— Что лаешь, бешеный? Со своей злобой пропадёшь, несчастный.
— У самого пена изо рта идёт! Смотри за своими костями, не то ни один путник мимо не пройдёт, чтоб ты его не цапнул.
— Ах, пес неверный, изменник!

— Бойся меня! Франкский пёс, паршивая дворняга!
Георгий замахивался своей кривой палкой, Костас — своей, обменивались братскими ударами, пока не появлялся старый серьёзный полевой сторож или смеющийся сосед-садовник и не разнимал двух пёсьих братьев. 

Капитан Георгакис спешился, поздоровался с пастухами, отдыхавшими тут со своими стадами, напился холодной воды, тяжело вздохнул и направился к длинному одноэтажному строению, мимо дверей которого проехал пять минут назад. Его погонщик взял животное, чтобы пустить пастись, даже не развьючив.
— Могу пробыть с полчаса, — сказал капитан Г., — жди меня.
Он пошёл, тяжело ступая — возможно, оттого, что затекли ноги после верховой езды. Потом снова обернулся к погонщику:
— Кстати, забыл: принеси наверх, отцу Иеремии, церковное вино, свечу и ладан.
Человек повиновался, достал из висящего на боку вьюка белый свёрток с указанными капитаном М. церковными дарами и последовал за ним.
Капитан Г. шёл на исповедь к духовнику, жившему здесь независимым отшельником уже десять лет, ни разу не спустясь в город. Столько же лет он не исповедовался. Все грехи юности, плотские страсти и прочее всё ещё тяготели на его совести. Ему было всего сорок пять, а он уже преуспел в делах. Владелец крупных судов, барок и двух-трёх трёхмачтовиков, он проложил путь, став примером для других судовладельцев, и вдохнул временное оживление в угасающее парусное судоходство.

В двадцать лет он унаследовал от отца небольшой заложенный баркас, двадцать лет был капитаном — и за это время совершил все эти чудеса!
Он был гигантом — телом и сердцем. Работал за пятерых, ел и пил за десятерых. Два года назад он заболел в одном из плаваний, и врачи Смирны, а затем профессора Афин прописали ему диету. Возможно, у него был нефрит или, скорее, диабет, осложнённый астмой. Как ему питаться молоком и пить ячменный отвар или чуть тёплую воду? Он видел жирного морского окуня — и выхватывал его из рук матроса или сотрапезника. Горбылей, синагрид, устриц, калогаридов, омаров и угрей — как забыть их? Как не есть кокореци, кефтедес, требуху или ростбиф с макаронами? Или как не пить чудесное местное чёрное пиво, мускат и родосское вино, да ещё и ципуро лишиться? Разве это жизнь?
Он сделал капитаном одного из своих баркасов двоюродного брата, не находившего работы, так сказать – «посадил его на хлеб». Другой передал «в уплату долга» старому другу-моряку, который с удовольствием “проглотил” его — судно, снасти и гвозди, — а сам оставался на родном острове почти два года. Но разориться он не боялся: у него были земли на родине стоимостью в 70 тысяч драхм и около пятидесяти тысяч наличными в Афинском банке.
— Чтобы дети не протянули ноги, если со мной что случится, — говорил он одному земляку в Афинах.
Он имел в виду троих детей — двух мальчиков и девочку.

Тот земляк нашёл его в гостинице «Пелопоннес» уже больным, лежащим на кровати, а на столе — полностью заряженный револьвер и упомянутая сумма, частью в лирах, частью в банкнотах, под подушкой, чтобы завтра положить в «Национальный банк».

Потом, вернувшись на родину, он по совету врачей ел молочное и пил вишнёвый сок — всю весну и лето. Ноодин раз он нарушил строгий медицинский запрет. Он сожрал бифштекс, жаренный на вертеле — то, что сводит с ума франков, «ростбиф по-мужски», гордость и радость всех греков, всеобщий праздник, весны и Первого мая. Но сразу после этого мрачный Эскулап напоминал о себе — этот человек, желающий «учиться гончарному делу на разбитом кувшине» или «осваивать парикмахерское искусство на лысой голове» — и он снова становился молочником, каковыми были древние А и Ротшильд, еврейский миллионщик из Парижа, и много других несчастных.
В конце концов его здоровье не улучшилось, он стал тенью себя, но всё ещё стоил двоих — больной и величественный, крепкий и бледный.
В то утро, в субботу, перед тем как сесть на мула и отправиться в своё большое поместье в Кехриане — где у него была дача и ферма, чтобы подышать другим воздухом, — и по пути заехать в храм Пророка Илии, куда он прибыл очень рано, — он открыл ящик, вынул множество расписок, договоров, других бумаг с печатями и простых записок, велел позвать пять-шесть бедных стариков — бывших моряков, живших на двенадцатидрахмовую пенсию от Морского министерства, и десяток-другой вдов и столько же сирот, показал им расписки и при них разорвал их, сказав:
— Молитесь за мою душу, если умру.
Вдовы со слезами и кивками благодарили его, сироты, шепча, опускали головы, и один из старых моряков пожелал ему:
— Дай Бог, капитан Георгакис, чтобы ты ещё много раз дарил.
— Аминь! — сказал Г., понимая, что это означало «чтобы ты ещё много нажил, чтобы дарить соответственно».
Затем он сел на крупного мула и поднялся к Святому Илье. Потом пошёл к отцу Иеремии, исповедался и ничего не утаил, разве что забыл кое-что. После всего сел на мула и отправился в своё поместье. Ему предстояло ещё около часа пути — ровного и под уклон. Солнце поднималось и жгло спину всадника, и было уже половина двенадцатого, когда он прибыл в поместье.
Оно лежало между Пирги и Кехрианой, напротив большого дубового леса Арадиа, к югу, а справа были берега и скалы северного Кастро и дивное море — пугающее, бездонное и синее. Всё поле, невозделанное, с более чем тысячью деревьев — олив, миндаля, груш и инжира, — было покатым и обрывистым. Чтобы спуститься сверху, где стоял маленький ухоженный дом и где Костас Скарлатос пас своих пять-шесть коз и овец с приказом стеречь миндаль и другие плодовые деревья, до низа, где платаны, орехи и дубы скрывали в русле ручья тайный источник, нужно было трижды поскользнуться на траве, упасть, ухватиться за тростник или ствол дерева, удариться боком, подняться, снова упасть и наконец скатиться до самой глубокой части, до края обрыва.
Веселые компании, поскользнувшись три-четыре раза, со смехом и в хорошем настроении, расстилались под платанами, у источника, где Христос Калояннис жарил кокореци (жаренные потроха – прим. пер.), а Франгулис Паносу — окорок, а Кратера Скарлатина приносила горячие дымящиеся тиропиты (сырные пироги – прим. пер.) со свежим сыром и дюжиной яиц, запечённых в печи её хижины напротив горного хребта. 

Но где теперь требуха и кокореци, и где тиропиты?

Капитан Георгакис спешился. Погонщик сложил вещи в хижине и пошёл привязать животное. М. сел в тени большого оливкового дерева у маленького дома. (Отец Иеремия дал ему в провожатые старого Петра, сказав: «Пусть брат пойдёт с тобой вниз, скажет тебе духовное слово».)
Капитан Г. не взял провожатого из деревни. В меланхолии и странном настроении он сказал жене, что уедет на несколько дней подышать воздухом в хижину и не хочет никого брать с собой. Он простился с ней, поцеловал детей (старшему из троих было десять) и уехал.
Капитан Г. не хотел ослушаться духовника и принял П. как провожатого. Старый Пётр, монах в бедной рясе, говорил, что ему девяносто восемь. Может, на десяток меньше. Он был крепок, загорел, с жёсткими костями и дубленой кожей. Низкий, в бедной рясе, с десятком-другим волос под губой и на подбородке. (Он служил, как сам рассказывал, солдатом в Турции и был болгарского происхождения.)
Хижина была крепко сложена, ухожена, с множеством сельских орудий, с сараем и хлевом — маленькое домовладение.
М. сидел под оливой, в десяти шагах ниже юго-западной стены, на краю покатой земли. Старый Пётр сидел слева от него, на три пяди ниже, склонившись к нему левым плечом и вырезом черепа. Пётр попытался завести разговор. 

— Говорит старец, капитан Георгакис, как говорит пророк Исайя: «Всякая голова в болезни, и всякое сердце в печали», так что нет в мире человека, который бы не страдал и не горевал — то от сердца, то от головы. И Давид говорит: «В руке Господа чаша с вином неразбавленным… пьют все грешники земли». Так что грешник не может избегнуть, чтобы не испить осадка из чаши гнева Божия. 

Г. слушал, но не очень понимал и не отвечал. Старый монах продолжал с воодушевлением: 

— «Возвысь голос твой, дочь Галлима!» «И сокрушит Господь спесь гордыни твоей, ибо поднялось твоё упрямство к ноздрям твоим, и рог твой сокрушится». «Где бы кто ни возвысил голос свой, и хотя бы вознёс рог свой, рог его сокрушится, и голос его умолкнет». 

— Это умно, — случайно ответил капитан Георгакис. 

— И потом, скажу тебе, — с большей уверенностью повторил Пётр, — разве не видишь, какое несчастье, какая неудача, какая ненасытность овладели всеми нами в эти последние годы? Говорит пророк: «Зачем цените вы серебро, а не хлеб, и труд ваш — не для насыщения?» Если Бог не пошлёт дождь, и снег, и иней, и солнце, и тепло, и росу, какая польза от серебра? Если нет хлебов, как купим хлеб? Если не насыщаемся от труда и пота лица нашего, как насытимся от несправедливости и жадности? 

Как только старый Пётр дошёл до этого места в своём простом поучении капитан Георгакис вскочил, резко поднялся и схватил толстую палку, оливковую дубину старого монаха. Пётр взглянул на него и увидел его дрожащим. Глаза его выкатились, волосы встали дыбом, и он издал странный крик:

— Ты зачем пришёл? 

Одновременно он размахнулся дубиной вниз, и та, завертевшись, пролетела тридцать шагов вниз по склону и, упав, ударила по корню молодой оливы. 

— Что случилось, брат? — сказал Пётр. 

— Вон он! Вон он! — закричал вне себя капитан Георгакис, показывая чуть левее того места, куда упала дубина. 

Пётр встал и перекрестился. 

— Никого не вижу, брат мой! Успокойся. 

— Он высокий, глаз его сверкает, и держит он обнажённый меч. Пришёл зарубить меня, одет в короткую фустанеллу без складок и красный плащ, и вся грудь в золоте. Вон он! Уходит… сделал вот так… вернётся снова. 

Пётр ничего не видел. Он много крестился и пытался успокоить человека. Через несколько минут Г. ослабел, закрыл глаза и упал почти без чувств в тени дерева. 

На следующий день под вечер большая шестивёсельная шлюпка причалила к берегу Кехрианы. Через час пятеро гребцов поднялись к поместью М., шестой остался внизу в гавани сторожить лодку. Столько же подёнщиков и пастухов, Скарлатос и соседи собрались у маленького дома.
М. умер прошлой ночью. Тот, кого он видел днём, ангел или смерть, пришёл снова около полуночи, как предсказывал капитан Г., и «зарубил его».
Старый Пётр, не спавший всю ночь, закрыл ему глаза и прочитал все псалмы, какие помнил наизусть. Свекровь Скарлатоса, старуха, пришла, чтобы наскоро обрядить покойника.
Мужчины соорудили носилки из веток и листьев деревьев. Положили на них гигантский труп и спустили — как его нести? — за три часа, по склону и плохой дороге, до берега внизу и погрузили в шлюпку.
Шлюпка отчалила под сильными взмахами вёсел.
Похороны прошли торжественно вечером в городке.