ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС. УБИЙЦА. ОБЩЕСТВЕННЫЙ РОМАН

А л е к с а н д р о с  П а п а д и а м а н т и с

У Б И Й Ц А

общественный роман

I

Полулёжа у огня, с сомкнутыми глазами, головою опираясь на край очага, так  называемый  “опечек”,  тётка  Хадула,  известная  всем  как  Янну  или Франкисса, не спала, но жертвовала своим сном подле колыбели захворавшей маленькой внучки. Что же до роженицы, матери больного младенца, то она не так давно уснула в своей низёхонькой, нищенской постели.

Маленький висячий светильник теплился под колпаком очага. Вместо света он  отбрасывал  тени  на  немногочисленные  и  жалкие  предметы  мебели, которые ночью казались чище и приличнее. Три полусгоревшие лучины и большое, поставленное на попа, полено в очаге давали много золы, чуть-чуть углей и изредка — ревущий язык пламени, заставляя старуху вспоминать сквозь полудрёму о своей отсутствующей младшей дочери, Криньо, которая, если бы находилась сейчас в комнате, нашёптывала бы нараспев: “Коль друг идёт, пусть будет рад, а коли враг, пусть лопнет…”

Хадула, именуемая иначе Франкиссой, или Франкоянну, была женщина почти шестидесятилетняя, осанистая, с крупными чертами, с мужскою статью, с двумя маленькими хвостиками усов над губою. В уме своём, подытоживая всю свою жизнь, она видела, что никогда не занималась ничем более, кроме как прислуживала другим. Ребёнком она прислуживала своим родителям. Выйдя замуж, стала рабою своего супруга — хотя, благодаря своему характеру и безволью мужа, была одновременно и его опекуньей; обзаведясь детьми, стала она рабою детей; когда и дети её обзавелись детьми, она оказалась служанкою при своих внуках.

Новорождённое дитя появилось на свет две недели назад. У матери его были тяжёлые  роды.  Это  она  спала  в  постели,  первеница  тётки  Франкоянну, Дельхаро Трахилена. Ребёнка поспешили окрестить на десятый день, потому как  хворал  он  тяжко:  у  него  был  нехороший  кашель,  коклюш, сопровождавшийся  почти  судорожными  припадками.  После  крещенья,  в первый вечер, показалось, что младенцу становится лучше, и кашель немного успокоился. Много ночей Франкоянну не смыкала глаз, не позволяла даже дрёме  коснуться  её  ресниц,  бодрствуя  подле  крохотного  создания,  не подозревавшего, сколько забот причиняло оно другим и сколько страданий само  должно  было  перенести,  если  выживет.  Не  было  оно  способно почувствовать и недоумение, которое одна только бабка тайком изъявляла внутри себя: “Господи, а этому-то зачем было рождаться на свет?”

Старуха баюкала дитя и могла бы спеть над его колыбелью про всё своё житьё — “вставши, да за вытьё”. Прошлой ночью она, и действительно, начала бредить, рассказывая об этом житье в прозе. В картинах, сценах и виденьях пред её внутренним взором предстала вся её жизнь, бесплодная, напрасная и тяжёлая.

Отец её был бережливым, работящим и благоразумным. Мать же была злою, завистливою богохульницей. То была одна из ведьм своего времени. Она умела колдовать. Дважды или трижды за нею гнались клефты, молодчики из отрядов Каратасоса, Гатсоса и других военных вожаков Македонии. Причиной тому было желание отомстить ей: она навела на них порчу, и дела их обстояли нехорошо. Целых три месяца сидели они на месте и не могли ничего разграбить — ни у турок, ни у христиан. Правительство Коринфа тоже не посылало им никакой помощи.

Они гнали её вниз по склону, от вершины Ай-Фанасоса до плоскогорья Ильи Пророка, мимо огромных платанов и полноводного источника, а оттуда до Меровили, по горному скату, сквозь чащобы и заросли. Она попыталась укрыться в густом кустарнике, но преследователи не поддались на уловку. Шуршание листвы и сучьев, — самая дрожь её, сообщавшая сильнейшие колебания веткам и кустам, — выдавало её. Послышался грубый голос:

— Ах, вот ты где, дёвка! Попалась!

Тогда она выпрыгнула из кустов и побежала, со своими трепыхающимися белыми  широкими  рукавами  похожая  на  спугнутую  горлицу.  Надежды ускользнуть не было. В первый раз, спасаясь от погони, она смогла спрятаться внизу, в Пирги, потому как в той местности было много тропинок. Здесь же, в Меровили, никаких дорог и путаных стёжек не имелось, но были только купы  деревьев  и  непроходимые  заросли.  Молодая  ещё  Дельхаро,  мать Франкоянну, перескакивала, словно косуля, из кустарника в кустарник, босая, так как башмаки свои она давно уже сняла с ног и бросила себе за спину, — один башмак достался трофеем кому-то из преследователей, — и колючки впивались ей в пятки, раздирали и кровавили ей лодыжки и голени. Внезапно, посреди полного отчаяния, её осенило.

На той стороне рощи, на склоне горы, находился один-единственный возделываемый оливняк, именуемый Мораитисова Сосна. Старик Мораитис, дед владельца, переселился в эти края из Мистры в конце минувшего века — во времена Екатерины и Орлова. Знаменитая сосна возвышалась посреди олив, как исполин среди карликов. Внизу, у корня, ствол тысячелетнего дерева, которое не могли бы обхватить пятеро мужчин, был весь издолблен. Его издолбили пастухи и рыбаки, пробили до самой сердцевины, вынули его внутренности, чтобы получить в изобилии горючую лучину. Но, со страшной раной в своих волокнах, в своей грудине, сосна прожила ещё три четверти столетия, до 1871 года. Тогда, в июле, люди, жившие в пределах многих миль, у

побережья, почувствовали мощное землетрясение. В ту ночь гигант рухнул наземь.

К тому-то дуплу, внутри которого свободно могли усесться два человека, и побежала  прятаться  новобрачная  тогда  Дельхаро,  мать  нынешней Франкоянну. Решение было безнадёжным и даже ребяческим. Она никогда не пряталась там иначе, нежели понарошку, по-детски, как при игре в прятки. Преследователи, конечно же, заметили бы её, обнаружили бы её укрытие. Лишь со спины она была бы невидимой, но не спереди. Если бы три клефта обошли сосну, они увидели бы её как на ладони.

Трое мужчин подбежали к сосне, миновали её и продолжили бежать. Двое из них даже не оборотились назад. Они думали, что “дёвка” побежала дальше. Только в последнее мгновение третий оглянулся, словно помрачённый, в обратную сторону, и окинул взглядом всё, кроме ствола сосны. Видел он и сосну, обобщённо, вкупе с прочими предметами, не догадываясь, что в её стволе было дупло и что в дупле прятался человек. Знал ли он о полости, выдолбленной в гигантском стволе, не слыхал ли о ней — в те минуты она не пришла ему на ум. Он смотрел, не обнаружится ли где-нибудь расселина в земле,  поглотившая  беглянку,  —  ведь  никакой  зримой  складки  земной поверхности,  могущей  скрывать  что-либо,  поблизости  не  было.  Дриады, нимфы лесов, к которым взывала она, быть может, в своих заклинаниях, защитили  её,  ослепили  её  преследователей,  пустили  зеленоватый  туман, лиственный сумрак им в глаза, — и те её не увидели.

Юная женщина спаслась из их лап. И на протяжении всего дальнейшего времени она продолжала колдовать, наводить порчу на клефтов, накликивать на них “застой”, чтобы нигде более не было им поживы, — пока Божьею волею не настало затишье и султан Махмут не подарил Греции, как их называют, Чёртовы острова, так что безвластие на них прекратилось. Грабежи сменились налогообложением, и с той поры весь избранный народ работает на великое правительственное брюхо, “не имеющее ушей”.

Хадула Франкисса уже успела родиться к тому времени, хоть и была ещё совсем маленькой, и запомнила все эти события, о коих потом рассказала ей мать. Позже, когда она выросла, когда ей исполнилось семнадцать лет и жизнь стала более мирной, при власти Правителя, родители выдали её замуж, а в супруги дали ей Янниса Франкоса, которого жена впоследствии прозвала “Колпаком” и “Расчётом”.

Двумя этими прозвищами супруга его, Хадула, наградила его отнюдь не без причины. Колпаком она стала звать его ещё до того, как вышла за него замуж, подшучивая над ним с девичьим лукавством — и вовсе не предполагая, что ему предстоит стать её суженым и наречённым — за то, что вместо фески носил он своего  рода  длинный  колпак,  пепельно-красный,  с  короткою  кисточкою.

Расчётом она окрестила его позже, уже после свадьбы, из-за того, что он часто повторял фразу “таков расчёт”, а также из-за того, что не умел он верно рассчитать ни суммы в несколько пара, ни двухдневного заработка. Не будь жены, его обманывали бы ежедневно: ни разу ему не выдали бы заслуженной платы за работу на кораблях, в доке и на причале, где он трудился плотником и конопатчиком.

Долгое время он ходил в учениках и подмастерьях её отца, жившего тем же ремеслом. Старик, увидев его простодушие, невзыскательность и скромность, оценил его и решил сделать своим зятем. В приданое он дал ему нежилой дом, готовый рухнуть, у старой Крепости, где некогда обитали люди, ещё до двадцать первого года. Дал он ему и то, что называлось Бостани, находившееся сразу за пустою Крепостью, на каком-то обрывистом берегу, и отстоявшее на три часа пути от сегодняшнего городка. Подобным образом и “кусочек огорода”: пустырь, который оспаривал сосед, считая своим; другие же соседи говорили, что оба огорода, из-за которых началась ссора, были чужими и “монашьими”, принадлежавшими одному упразднённому монастырю. Такое приданое  дал  старый  Стафарос  своей  дочери.  Впрочем,  то  же  была единственная дочь. Для себя, супруги и сына он оставил два свежепостроенных дома  в  новом  городе,  два  виноградника  поблизости  от  последнего,  два оливняка, несколько огородов — и сколько было наличных денег.

До таких событий дошла в своих воспоминаниях Франкоянну той ночью. То была одиннадцатая ночь после родов её дочери. Младенцу вновь стало хуже, и страдал он тяжко. Он явился в мир уже больным. Хворь настигла его ещё в утробе матери…. В это мгновение послышался судорожный кашель, и сны наяву, воспоминания, прервались. Старуха поднялась с жалкой подстилки, на которой  лежала,  наклонилась  над  ребёнком  и  попыталась  дать  ему самодельное лекарство. Она поднесла к светильнику маленький пузырёк. Попробовала влить ложку в губы младенца. Дитя выпило жидкость и сразу же отрыгнуло её.

Роженица заворочалась на низкой и узкой постели. Видно было, что спала она дурно, просто лежала в беспамятстве с сомкнутыми веками. Открыв глаза, она приподнялась на два или три пальца над подушкою и спросила:

― Чего там, матушка?

― Чему там быть!.. — ответила старуха строго. — Лежи покойно! Как тут ещё?.. Кашляет.

― Что ты скажешь, матушка?

―  Чего мне сказать? Дитё малое… Вот, родилось зачем-то!.. — добавила старуха непонятным, странным голосом.

Спустя некотрое время роженица уснула, уже спокойнее. Старуха лишь немного  прикрыла  глаза  в  час  утрени,  после  третьего  крика  петуха. Пробудилась она от голоса своей дочери Амерсы, которая пришла спозаранку из домика по соседству, торопясь узнать, как обстоят дела у роженицы, у младенца, и как провела ночь её мать.

Амерса, вторая по старшинству, была незамужнею: уже старая дева, но толковая  и  мастерица,  а  именно  ткачиха;  была  она  смугла,  высока, мужеподобна,  —  а  её  приданое  и  вышитые  наряды,  изготовленные  её собственными руками, уж много лет лежали запертыми в большом некрасивом сундуке, поедаемые молью и червяками.

― Доброе утро! Как вы?.. Как ночь прошла?

― Ты что ль, Амерса?.. Да вот, пережили и эту ночь.

Старуха только что проснулась и тёрла глаза, а язык её заплетался. В боковой маленькой комнатёнке раздался шум. То был Дадис Трахилис, супруг роженицы, который спал по ту сторону тонкой деревянной перегородки, подле второй дочки и маленького сынишки, и только что пробудился. Он собирал свои орудия — тёсла, пилы, рубанки, —  чтобы пойти на причал и взяться за работу.

― Слышь, как гремит! — сказала старуха. — Не может собрать по-тихому свои железяки. Кто услыхает, подумает, что у них творится!..

― “Цыганский дом пылает”, — отозвалась с ехидной улыбкой Амерса.

Грохот инструментов, которые Дадис, невидимый за перегородкою, бросал по одному в свою рогожную суму — тёсла, пилы, свёрла, и так далее, — разбудил и роженицу, его жену.

― Что такое, матушка?

― Что такое!.. Констандис своё барахло в мешок кидает! — ответила со вздохом старуха.

― “А ты добро считаешь?..” — закончила поговорку Амерса. Тут послышался голос Констандиса из-за тонкой переборки.

― Проснулись, тёща? — спрашивал он. — Как вы?..

― Как мы! “Как курица на мельнице…” Иди, выпей ракии.

Дадис  появился  в  дверях  зимней  спальни.  Был  он  широкогрудый,  с некрасивым туловищем, “безобраза”, как говорила его старуха-тёща, и почти безбородый.  Старуха  указала  Амерсе  на  маленькую  бутылку  с  ракией, стоявшую на полочке над очагом, и жестом попросила её налить рюмку для Констандиса.

― А смоквы у нас нет? — спросил тот, приняв рюмку с ракией из руки свояченицы.

― Откуды у нас такое!.. — ответила старая Хадула. — Нам бы “сорок сушек на золе”, — добавила она, имея в виду расходы, постигающие и беднейшие семьи, когда разражается такое “знаменательное событие”, как рождение дочери.

― Тебе жених с глазами нужен? — сказала свояченица Амерса, припомнив другую поговорку.

― Будто тебе кривой мужик сгодится! — ответил, не обидевшись, Дадис. — Ну, будем здоровы! Добрых сороковин!

И осушил залпом маленькую рюмку.

― До вечера!

Надев свою суму, он отправился на причал.

II

Огонь угасал в очаге, светильник еле теплился в маленькой нише, роженица дремала в постели; младенец кашлял в люльке, а старая Франкоянну, как и в предыдущую ночь, бодрствовала на своём тюфяке.

Было  время  первого  крика  петухов,  когда  воспоминания  являются наподобие привидений. После того, как её выдали замуж, “покрыли ей голову” и снабдили приданым в виде полуразвалившегося дома в старой заброшенной Крепости, сухой бахчи на дикой северной окраине и пустыря-огорода, за который шли споры с соседом и с монастырём, новобрачная вместе с супругом поселилась в доме своей золовки, вдовы, и начала обустраивать скудное хозяйство.  В  росписи  приданого,  впрочем,  было  подробно  перечислено, сколько смен одежды ей дали, сколько сорочек, сколько зголовий; были упомянуты там две медных кастрюли, одна сковорода, одна жаровня, и так далее. Даже вилки, ножи и ложки были учтены в росписи приданого.

В понедельник, наступивший после свадьбы, золовка всё проверила и обнаружила, что из указанного в перечне не хватало двух простыней, двух

подушек, одной кастрюли, а также одной полной смены одежды. В тот же день она потребовала от сватьи принести недостающее. Скупая старуха ответила, что, дескать, “чего дала — дала добром, и всего достаточно”. Тогда золовка подговорила своего брата; он пожаловался молодой жене, и та отвечала: “Знал бы выгоду, дак не допустил бы, чтоб те дом в Крепости отписали, где только черти и живут; чего теперь проку от рубах с простынями, коли не мог взять дом и виноградник с оливняком?”

Перед помолвкою Хадула пыталась нашёптывать об этом жениху. Хотя и была она ещё совсем молодою, но, благодаря природным свойствам и урокам матери, вольным и невольным, уже обрела преизрядную для своего возраста хитрость. Однако же мать, почуявшая, чем пахнет дело, и испугавшаяся, что Бесючка, как называла она обыкновенно свою дочь, взбаламутит жениха и тот, осмелевши, попросит больше приданого, установила тираническую слежку за дочерью и её наречённым, не дозволяя даже кратчайшей уединённой беседы между ними двоими. Предлогом тому служило соблюдение целомудрия:

― Неча… ещё наладит мне байстрючонка… Бесючка эта! — говорила она.

Как вы видите, иносказательный глагол заимствовала она из ремесла, коим занималась  артель.  (“Ладить  корабль”  означает  “строить  судно”.)  В действительности же она поступала так, дабы не оказаться вынужденной дать приданое побогаче.

Однажды  ввечеру,  накануне  помолвки,  жених  с  сестрою  пришли  к  ним домой, чтобы обсудить приданое, и пока старый корабельный мастер диктовал роспись  Анагностису  Сивиасу,  церковному  певчему,  который,  сняв  с  пояса латунную чернильницу и вынув очиненное гусиное перо из длинного футляра чернильцы, очень похожего на пистолет, положил себе на колени Апостол, сверху на книгу — лист толстой бумаги, и под диктовку старца написал: “Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… выдаю дочь мою, Хадулу, замуж за Иоанна Франкоса,  и  даю  ей,  попрежь  всего,  моё  благословение…”,  Хадула  стояла напротив  очага,  рядом  с  “темплой”  —  стопкой  перин,  одеял  и  подушек, укрытых шёлковою простынёю и увенчанных двумя огромными зголовьями, — казалось бы, такая же неподвижная и гордая, как эта темпла… но на самом деле она тайком подавала знаки, нетерпеливо, хотя и с великою осторожностью, — подавала знаки жениху, подавала знаки золовке, чтобы те не соглашались взять в приданое “дом в Крепости” и “огород в Стивото” и потребовали дом в новом городе и виноградник с оливняком в его округе.

Тщетно. Ни жених, ни золовка не замечали отчаянных знаков. Только старуха-мать, — которая, хоть и вынуждена была повернуться задом к дочери, чтобы учтиво общаться со сватьей и зятем, а всё-таки села таким образом, что лишь половина спины её была обращена к девушке, — внезапно, словно некий незримый дух сообщил ей о творящемся неладном, резко оборотилась в сторону дочери и увидала её запретные “выходки”.

Немедля она выстрелила в неё взглядом, полным страшной угрозы.

― У! Бесючка! — прошипела она про себя. — Погоди у меня!.. Я тебе задам.

Но уже в следующее мгновение она подумала, что говорить об этом с дочерью было бы неосмотрительно. Она испугалась, как бы та не нажаловалась отцу. Тогда положение, конечно же, затруднилось бы. Старик, вероятно, размяк бы от мольбы и рыданий единственной дочери и отписал бы ей побольше приданого. Потому она промолчала.

Хадула изумилась тому, что мать, хотя и отчётливо увидела те рискованные знаки, но, когда они остались одни, в первый раз за всю свою жизнь не наградила дочь ни царапинами, ни щипками, ни укусами, как было у неё в обыкновении. Заметим, что включение в приданое дома, находившегося в старом заброшенном селе, обладало одним мнимым достоинством: в Крепости сохранялось ещё множество дворов, некоторые семьи продолжали проводить там лето, и в воображении людей существовала некая предубеждённость относительно “Старого села”, по которому тосковало старшее поколение, не првыкшее ещё к новому положению дел, к мирной жизни без набегов клефтов, пиратов  и  турецкой  армады;  переселение  в  новый  город  не  казалось окончательным, и существовала надежда, что люди поспешат снова вернуться к старому, “обжитому”. Но, хотя они всё время вспоминали про Крепость и о Крепости грезили, дома в новом поселении строить не переставали — в тысячный раз доказывая, что люди обычно думают одно, а делают совершенно другое, и что подражают они друг другу бессознательно.

Итак,  через  две  недели  после  помолвки  была  сыграна  свадьба.  Того потребовала свекровь. Ей не нравилось, по её словам, что невенчаный  жених ошивается в её доме, тем более что расхрабрился он уже давно, на правах работника и приёмного сына её супруга. И золовка, пожилая вдова, растившая сына-подростка, также работавшего на верфи, да ещё малолетних сына с дочерью, приняла в свой дом молодую чету. Затем, спустя год, народилось первое дитя, Стафис, следом Дельхаро, потом Ялис, за ним Михалис, далее Амерса, за нею Митракис, и последнею Криньо. В первые годы казалось, что в семье  царит  мир.  Потом,  когда  двое  старших  детей  невестки  начали подрастать и уже в достаточной мере выросли младшие отпрыски золовки, в доме разразилась война. Тогда Франкоянну, с возрастом и опытом изрядно помудревшая,  сподобилась,  как  она  скромно  говорила,  благодаря  своим ловкости и бережливости приобрести собственный домик. В первый год смогла она построить лишь четыре глинобитных стены, низких и тонких, и перекрыть их кровлею; на следующий год ей удалось на три четверти “обшить” дом, то есть  соорудить  в  нём  подобие  второго  этажа  из  разнообразных  досок, неоднородных, ветхих и новых, и, не теряя времени, торопясь “ослободиться” от самодурства золовки, которая состарилась к тому времени и стала вести себя странно, она собрала пожитки и переселилась, вместе с супругом и детьми, в свой “угол”, в своё “гнездо”, в свой “закут”. В тот день, как сама она рассказывала, она испытала величайшую радость за всю свою “жисть”.

Всё это вспоминала и вместе с тем переживала заново Франкоянну в ту длинную и бессонную январскую ночь, пока снаружи раздавались порывы северного ветра, воющего, ударяющего о черепицы, заставляющего окна скрипеть, а сама она бодрствовала у люльки маленькой внучки. Шёл третий час пополуночи, и снова пропел петух. Дитя, которое незадолго до того немного успокоилось, вновь начало мучительно кашлять. В мир оно явилось уже хворым, и, вдобавок, похоже было, что в третий день оно простыло, на “купалах”, когда его искупали в корыте, так что к нему пристал нехороший кашель.  Франкоянну  уже  несколько  дней  жадно  надеялась  увидеть  у маленького хилого создания признаки судорог — тогда она знала бы, что оно не выживет, — но, к счастью, ничего такого она не наблюдала. “Будет мучаться и нас мучать”, — прошептала старуха неслышимо, про себя.

В это самое мгновение Франкоянну открыла сомкнутые бодрствующие глаза и покачала люльку. Одновременно она решила дать больному младенцу привычного жидкого снадобья.

― Кто кашляет? — раздался голос из-за перегородки.

Старуха не ответила. Была субботняя ночь, и зять переусердствовал с ракией перед обедом; после обеда выпил он и большой стакан вина на мезге, чтобы отдохнуть от работы за всю неделю. Итак, Дадис выпил немало, и потому разговаривал во сне, или, вернее сказать, бредил.

Дитя не открывало рот, чтобы выпить капли жидкости, но лизнуло её язычком в приступе кашля, очень болезненно усилившегося.

― Молчок!.. — снова сказал Констандис, отец младенца, в сне.

― Разбил батька горшок!.. — добавила с ехидством Франкоянну.

Роженица встрепенулась во сне, услышав, быть может, кашель ребёнка, а может быть, и странный краткий разговор, состоявшийся между спящим за деревянною перегородкою и бодрствующей.

― Что опять, матушка? — сказала, приподнявшись, Дельхаро. — Дитяте плохо? Старуха непонятно ухмыльнулась в жутковатом свете маленькой лампадки.

― Да что ты говоришь, доча!

Это “да что ты говоришь” было сказано с очень необычным оттенком в голосе. Впрочем, то был не первый раз, когда молодая мать слышала такие слова от своей родительницы. Она помнила, что и прежде бабка в беседах с женщинами  и  старухами  своей  округи  выражала,  с  многозначительным покачиванием головою, — когда речь заходила о переизбытке молодых девушек,  о  нужде,  о  чужбине,  о  непомерных  требованиях  женихов,  о

страданьях, кои должна была перенести христианка, чтобы взрастить и устроить “слабый пол”, сиречь  женский, — выражала, стало быть, подобные чувства. Более того, когда мать слышала о болезнях маленьких девочек, бывало, что, покачивая головою, она говорила:

― Да что ты говоришь, соседка!.. Ну, “мёртвым покой, а живым забота”. — Она имела  обыкновение  очень  часто  изъясняться  пословицами,  и  весьма выразительными. В другой раз люди слышали, как она утверждала, что рожать много дочерей не имеет толку и что лучше всего никому не жениться. Обычным же её пожеланием маленьким девочкам было “Лучше б и не выжили!.. Не росли б дальше!”

А однажды дошла она в этих разговорах до того, что заявила:

― Чего вам сказать!.. Так вот и хочется, едва родятся, да придушить бы!..

Сказать она это сказала, но, конечно же, не была способна так поступить… Она и сама в это не верила.

III

Так прошло много ночей со дня родов Дельхаро Трахилены. После того, как младенца окрестили и нарекли Хадулой, именем бабки, — которое заставляло ту морщиться и шептать “Ну да, лишь бы имя не забылось!..” — старуха тоже провела  бессонную  ночь,  хотя  дитя,  казалось,  чувствовало  себя  лучше. Впрочем, бессонница была в природе и привычке Франкоянну, размышлявшей о тысячах вещей и оттого тяжело засыпавшей. Думы и воспоминания, тёмные картины прошлого, накатывали друг за другом, как волны, в её сознании, пред глазами её души.

Итак, Хадула выносила стольких детей и построила маленький домик, дабы в нём  поселиться.  По  мере  того,  как  семья  увеличивалась,  усиливалась  и “грызня”.  Да,  Янну  приобрела  крохотное  жилище  на  свои  собственные сбережения, а вовсе не на остатки денег супруга. Мастер Яннис, он же Колпак, он же Расчёт, и впрямь не мог подсчитать ни того, сколько дней он отработал, ни сколько получится, если умножить четыре, пять или шесть рабочих смен на одну драхму семьдесят пять лепт, или одну драхму и восемьдесят — именно столько зарабатывал он как плотник третьего разряда. Когда он, работая конопатчиком, получал две драхмы и тридцать пять лепт или две сорок, то всё равно не мог их подсчитать.

Нравилось ему только пропивать их, почти все без остатка, по воскресеньям. К счастью, супруга приняла меры и стала отбирать у него деньги в субботу вечером. Иногда она получала их самолично у начальника артели, не без ссор и  сопротивления,  —  потому  как  начальник  не  хотел  отдавать  их  ей, предпочитая иметь дело непосредственно с мастером Яннисом, у которого он, конечно же, удерживал, как и у всех остальных, десять или пятнадцать лепт на

срочные расходы, говоря: “У меня ж дочки, братец, у меня ж дочки!” Но куда ему было обмануть Франкоянну! Она давала ему единственный разумный и приличествующий ответ: “У тебя одного, что ль, дочки? А, мастер? У остального народа нету?”

Если же ей не удавалось получить деньги от старшего корабельщика, для Янну было “проще пареной репы” забрать их из рук супруга, предварительно позаботившись  о  том,  чтобы  его  “умаслить”  и  привести  в  подходящее расположение духа. Или, наконец, она укладывала его спать, полупьяного, субботнею ночью, и вытаскивала деньги из его одежды. Лишь сорок или пятьдесят лепт одна давала ему в воскресенье утром “на расходы”.

Стало быть, она построила маленький домик на свои личные сбережения; но какой была основа её маленького капитала?.. В тот час, бессонною ночью, она впервые исповедовалась в этом самой себе. Никогда она не рассказывала об этом даже духовнику, которому, так или иначе, признавалась лишь в мелочах

— в повеседневных грешках, о каких он всё знал ещё до того, как она начинала говорить: в злоязычии, гневе, бабьих проклятиях и так далее. Не сознавалась она и матери, пока та была жива, — впрочем, то был единственный человек, что-то подозревавший и знавший безо всяких признаний. Да, действительно: она готовилась и даже приняла решение всё рассказать матери в её последние часы. Но, к сожалению, случилось так, что перед смертью старуха онемела и оглохла, потеряла чувства и сделалась “что полено”, как описывала это состояние  её  дочь,  и  возможности  сознаться  в  прегрешении  так  и  не предоставилось.

Разумеется, она никогда не говорила об этом ни отцу, ни супругу. Вот что это была за тайна.

Перед свадьбой Хадула начала понемножечку подворовывать отцовские деньги, по несколько пара, по полгроша. Настолько помалу, что отец почти не замечал  этого  и  ничего  не  заподозрил,  кроме  двух  случаев,  когда  он умозаключил, что сам допустил ошибку, пересчитывая свою маленькую казну. Казну эту он хранил в тайнике, который давно уже обнаружила старуха, а спустя годы и дочь. Тогда Хадула на время прекратила кражи, чтобы не навести отца на подозрения. Позже она вновь стала воровать, уже поболее, но в сравнении с воровством её матери то была “капля в море”.

Та воровала много, причём последовательно и изобретательно. Большую часть крала она из доходов от других предприятий, коими в значительной степени  сама  и  распоряжалась,  —  таких,  как  продажа  вина  и  масла, произведённых в семейных именьях, — и немного, почти столько же, сколько и дочь, из ежедневного заработка старика. С годами, когда дела пошли в гору и старый Стафис стал небольшим, но начальником, — он сам ладил кайки и баркасы, взяв в помощники сына и пасынка, во дворе своего дома, — старуха смогла  немало  украсть  и  из  прибыли,  приносимой  его  корабельным мастерством.

Напоследок, за несколько месяцев до свадьбы, Хадула сумела обнаружить тайник, где хранила узел с деньгами её мать. В одной из ниш подклета, среди до половины наполненных корчаг и пустых бочонков, лежал длинный и широкий лоскут от чёрного платка, в котором старуха завязала, крепко-накрепко, “что собачью привязь”, сто семьдесят с чем-то серебряных талеров: те — пиастры с колоннами, другие — “императрицы”, какие-то — турецкие, и все украденные из заработка старика и доходов имений. Дочь, в радостном изумлении и страшно волнуясь, пересчитала талеры, на их “собачьей” привязи, а затем снова положила их в нишу, не дерзнув взять ни единого.

Но накануне свадьбы, вечером, когда уже темнело, — увидевши упорное нежелание  родителей  снабдить  её  достаточным  приданым,  увидевши бессердечие  своей  матери,  —  Хадула  дождалась,  пока  старуха  выйдет ненадолго из дома по какому-то поручению, и с замиранием сердца тайком спустилась в подклет; там она разыскала узел, как собачья привязь затянутый, и развязала его. На сей раз ей показалось, что монет убавилось. Пересчитывать их  не  было  времени.  Быть  может,  старуха  взяла  несколько  талеров  и растратила их на неизвестные нужды. В голове её мелькнула мысль забрать узел целиком, как есть, вместе с лоскутом старого материнского платка, но она побоялась; вначале взяла она лишь восемь или девять талеров — столько, чтобы, по её мнению, пропажа не создавала большой разницы в объёме и не была немедленно замечена, — и начала завязывать узел. Затем она вновь открыла его, достала ещё пять или шесть монет — итого, пятнадцать. И после того опять: завязывая узел, она попыталась было сызнова развязать его и вынуть ещё две или три монеты. В то мгновение снаружи раздались шаги её матери. Она поспешно затянула узел и убрала его на место.

Спустя несколько дней после свадьбы старуха обнаружила кражу. Но говорить об этом дочери она не хотела. Ей хватало удовлетворения, что та не унесла с собою всё. “Опростофилилась!” — процедила она сквозь зубы.

Эту сумму, которую Хадула наворовала в разные времена у своих родителей, насчитывавшую примерно четыреста грошей, монет той эпохи, она долгие годы тщательно прятала. Но для того, чтобы построить дом, она приумножила её  своими  собственными  стараниями.  Конечно,  была  она  сноровиста  и трудолюбива. Сколько ей позволяла забота о друг за другом нарождавшихся детях, она работала в чужих домах. Кроме того, в маленьких городках живут “не знатоки, а на все руки мастаки”, и, подобно тому, как провинциальный бакалейщик оказывается одновременно и галантерейщиком, и аптекарем, а заодно и ростовщиком, так и хорошая ткачиха, каковой была Франкоянну, никогда не смущалась быть вместе с тем и повитухой, и лжецелительницей,  а то и заниматься другими ремёслами, — достаточно было иметь хватку. А у Франкоянну хватки было поболее, чем у всех прочих женщин.

Она лечила травами, варила мази на воске, делала притирания, снимала порчу, готовила снадобья для больных, для хлоротичных и малокровных девиц, для беременных и для родильниц, и для страдающих от женских болей. С корзинкою на локте левой руки, в сопровождении двух младших детей,

восьмилетнего Димитракиса и Криньо, шестилетней, уходила она в поля, подымалась в горы, обходила ущелья, долины и овраги в поисках трав, какие были ей известны — морского лука, дряквы, змеиного щавеля и разных других,

— срезала их или вырывала с корнем, наполняла свою корзинку и вечером возвращалась домой.

Из этих трав изготавливала она различные зелья, которые назначала под видом испытанных лекарств от хронических болей в груди, в желудке, в кишечнике и так далее. С помощью всех этих средств, мало зарабатывающая, но бережливая, она и сумела свить своё маленькое гнездо. Но птенчики начали уже вылетать, отправляться на чужбину!

Как раз в ту пору её старший сын, уже двадцатилетний, Стафарос, уехал в Америку, и, отправив одно или пару писем, замолчал, так что больше от него не было ни слуху, ни духу. Через три года повзрослел второй сын, Ялис, и тоже отчалил.

Оба они ещё в детские годы попробовали заниматься ремеслом отца, но ни один, ни другой не преуспели в нём и не остались им довольны. Ялис, заботливый сын и брат, написал матери из Марселя, куда отправился на каком- то корабле вместе с земляками, что, дескать, он тоже решил поехать в Америку и разведать, как дела у старшего брата: вдруг удастся его разыскать. Но уж сколько лет прошло с того времени, а ни от кого из них не было вестей.

По  этому  поводу  мать  их  вспомнила  народную  сказку,  одну  из остроумнейших, где рассказывается о разлитом мёде, к которому прилипли по очереди старший сын старухи, посланный собрать и принести тот мёд, затем средний сын, которого послали на помощь брату, затем младший, посланный привести домой их обоих, и, напоследок, старик, пошедший разузнать, что сталось с его сыновьями; в конце концов, и сама старуха решила сходить посмотреть, но издалека — ибо, будучи старухой, она обладала немалой хитростью, — что случилось с её стариком и с детьми и почему они не возвратились обратно, выполнив её “поручение”, и только она одна убереглась и и не прилипла. Тогда, повернувшись к прилипшей четвёрке, она сказала: “А! Вот он, ваш мёд? А меня не проймёт!”

В то время как Стафарос и Ялис уехали в Америку и съели там лотос, или выпили  Лету,  Дельхаро,  первая  дочь,  старшая  после  отправившегося  на чужбину брата, всё росла и росла. И Амерса, родившаяся почти на четыре года позже сестры, тоже росла, не уступая Дельхаро, и всё “вытягивалась”, и становилась мужеподобной, смуглой и озорной, так что соседки прозвали её “бой-девкой”. И эта кроха, Кринаки, которая, увы, не была подобна крину1 цветом кожи, — хоть и была от рождения хилой, а уже обнаруживала признаки взросления.

“Как же быстро они растут, Господи!” — думала порою Франкоянну. Что за сад, что за луг, что за весна порождает сие растенье! И как оно распускается, как цветёт, как трепещет листвою и разрастается! И все эти побеги, все росточки, станут однажды зарослями, кустарниками, садами? А далее что же будет? А ведь каждая семья в округе, в квартале, в городе растила двух или трёх дочерей. У некоторых было и по четыре дочери, а у кого-то все пять. У одной матери было шесть дочерей и ни одного сына, а у другой семь и один сын, который, похоже, обречён был на неприкаянность.

Итак, все эти родители, все семейные четы, все вдовы должны были непременно и любою ценою выдать замуж своих дочерей — хоть бы их было и пять, хоть бы и шесть, а хоть бы и семь! И всем отписать приданое. Каждая нищая семья, каждая овдовевшая мать, всего и имеющая, что две стреммы поля да жалкий домик, истерзанная, работающая на чужих — или помогающая более благополучным семьям в их имениях, со смоквою и шелковицею, собирающая листья или производящая немного шёлка, — или держащая двух- трёх коз да овец, — разругавшаяся со всеми соседями, платящая пеню за всякий мелкий ущерб, обложенная безжалостными налогами, питающаяся ячменным хлебом с солёным потом, — обязана была прежде всего “устроить” всех этих девиц, и дать пять, шесть, а то и семь приданых! О, Господи!

И ладно бы приданое, по островному укладу: “Дом да двор в Котронье, лозы в Аммудье, оливняк в Лехуни, огород в Строфлье”. Но в последние  годы, в середине столетия, пришла и другая напасть. “Наличность”, или то, что в Константинополе называется “жёсточь”: обычай, который, если я не ошибаюсь, осудила Великая Церковь. Теперь каждый обязан был дать приданое и наличными деньгами. Две тысячи, тысячу, пятьсот, безразлично. Иначе пусть сидит и любуется своими дочерьми. Пусть их на полку поставит. Пусть запрёт в шкапу. Пусть сдаст в музей.

IV

Вот на чём прервались воспоминания и рассуждения бессонной старухи. Во второй  раз  пропел  петух.  Было,  по-видимому,  уже  более  двух  часов пополуночи. Январь месяц. Ночь. Северный ветер. Огонь угасал в очаге. Франкоянну  чувствовала  озноб  в  спине,  и  ноги  её  заледенели.  Она намеревалась встать и принести немного дров из прихожей, дабы бросить их в очаг, разжечь огонь заново, но медлила и ощущала слабое оцепенение, первый признак приближающегося сна.

В то мгновение, так несвоевременно, — едва она прикрыла глаза, — снаружи неожиданно стукнули в дверь. Старуха встрепенулась. Она не хотела кричать “кто там”, чтобы не разбудить роженицу, но стряхнула дремоту, уже резко прерванную донёсшимся до неё стуком двери, тихонько поднялась и вышла из комнаты. Ещё не успев дойти до двери, она услышала осторожный, шепчущий голос:

— Матушка!

Она узнала голос Амерсы, своей второй дочери.

― Что стряслось, дурная?.. Чего тебе приспичило посреди ночи? И открыла дверь.

― Матушка, — повторила Амерса задыхающимся голосом, — как там девочка? Никак померла?

― Нет… спит; только что затихла, — ответила старуха. — Как тебе в голову такое взбрело?

― Мне во сне привиделось, будто померла, — ещё дрожащим голосом сказала высокая старая дева.

― И коли померла бы, так и чего? — цинично отозвалась старуха. — Что ж ты поднялась-то и прибежала смотреть?

Дом Янну, где она обыкновенно проживала вместе с двумя незамужними дочерьми  —  поскольку  сейчас  она  на  время  переехала  ночевать  подле роженицы — находился в нескольких десятках шагов к северу, на отшибе. Этот же дом, где жила Дельхаро, достался последней в приданое: тот самый старый дом, построенный на сбережения Хадулы и на первый её капитал, который она сколотила благодаря узелку своих приснопамятных родителей. Позже, через несколько лет после свадьбы Дельхаро, её мать сумела обзавестись и вторым гнёздышком, поменьше и поубоже первого, в той же округе. Два или три двора отделяли второй дом от первого.

Итак, из того свежепостроенного дома и пришла в столь неурочный час Амерса, не боявшаяся по ночам никакой нечистой силы, потому как была девицею дерзкою и решительною.

― Что ж ты поднялась-то и прибежала смотреть?

― Испугалася во сне, матушка. Мне приснилось, будто девочка померла, а у тебя чёрное пятно на руке.

― Чёрное пятно?..

―  Будто ты хотела обрядить дитя в саван. И, пока обряжала, у тебя рука почернела… И будто ты сунула руку в огонь, чтобы чернота прошла.

― Ишь! Ясновидящая! — сказала старая Хадула. — И подскочила, и прибежала в такой час…

― Не могла я успокоиться, матушка.

― А про Криньо не подумала, когда уходила?

― Нет: она же спит.

― А ежели проснётся да увидит, что ты пропала? Каково ей будет? Не закричит разве? С ума сойдёт девка!

Две сестры спали вместе, одни в крохотном доме. Амерса была бесстрашною и внушала уверенность, как мужчина. Отец их умер давным-давно, а братья находились на чужбине.

― Пойду обратно, матушка, — сказала Амерса. — И впрямь, я недомыслила, что может проснуться Криньо в такой час и испугаться, что меня нету.

― Можешь и тут оставаться, — ответила мать. — Лишь бы Криньо вдруг не проснулась: страху натерпится.

Амерса помедлила мгновение.

― Матушка, — сказала она, — а то хочешь, я тут посижу, а ты ступай домой передохнуть, успокоиться?

―  Нет, — отвечала старуха, немного подумав. — Ночь-то уж и прошла, почитай. Завтра вечером пойду домой, а ты тут посидишь. Но теперь ступай уже. Доброго утра!

Весь  этот  разговор  происходил  в  маленькой  тесной  прихожей,  перед комнатёнкою, откуда доносился звучный и переливчатый храп Констандиса. Амерса, прибежавшая босиком, вышла легчайшим, бесшумным шагом, и её мать заперла дверь изнутри.

Амерса побежала домой бегом. Ей ли бояться нечисти, когда она не боялась своего брата Митроса, известного всем как Морос, Мурос или Мутрос, — этого буяна, третьего сына их матери, которого родительница обычно называла “агарянская собака!” — брата, на три года старшего, чем Амерса, и однажды ударившего её ножом — но та спасла его, не желая выдавать властям, и, конечно же, он и во второй раз попытался бы её зарезать, если бы остался на свободе. К счастью, свои убийственные склонности он развивал в других местах и вовремя был заключён в венецианские казематы старой крепости в Халкиде.

Вот как это случилось. Морос или Мурос от природы был вспыльчивым и несдержанным,  хотя  и  обладал  очень  находчивым,  женским  умом,  как говорила его мать, — умом, способным плодоносить. Уже в детстве он

самостоятельно,  ни  у  кого  не  учась,  навострился  мастерить  множество приятных мелких вещиц: кораблики, маски, статуэтки, куклы и всякое другое. Был он главным буяном в округе, знаменосцем всех озорников, и верховодил надо всеми сорванцами, надо всею уличною босотою. Очень рано он привык к пьянству и беспутству, устраивал вместе со своими малолетними приятелями шумные забавы, шествия, мальчишеские сборища; он затевал драки на улице, швырял камни во встречных стариков и старух, в бедных и немощных. Едва ли мог найтись человек, которому он не досаждал бы.

Как  точат  лезвия,  он  подсмотрел  у  одного  бродячего  ремесленника. Непрерывно  он  пробовал  изготавливать  ножи.  У  него  было  большущее точильное колесо во дворе, в тени просторного хаята2, а подклет дома он превратил в целую мастерскую — и постоянно точил ножи и “складники” уличных сорванцов; когда же нечего было больше точить, он точил свой собственный нож, надеясь сделать его обоюдоострым, хоть изначально нож и не был для того предназначен. Кроме того, он пытался делать пугачи, пистолеты, маленькие пушечки и другие убийственные орудия. Все деньги, что выручал он от продажи кукол, статуэток, масок и не пропивал, тратились на порох. Однажды он и сам попробовал создать похожее вещество. В пасхальные дни, да и спустя ещё две недели, живая душа не решалась пройти через округу, в которой, сея страх, властвовал Мутрос. Выстрелы гремели не переставая.

Однажды в воскресенье Мурос, напившись, учинил на улице чрезмерный беспорядок. Два жандарма, услышав жалобы людей, погнались  за ним, дабы поймать его и отправить “в каталажку” или “в казарму”. Но Морос, весьма увёртливый, ускользнул от них, развернулся, передразнил их издалека и, вновь обратившись в бегство, спрятался в недоступном месте — внутри крытого дока, принадлежавшего одному корабельному мастеру, его кузену. Затем, когда двое мужчин прекратили погоню, он осмелел и вышел наружу.

В тот же день Морос, ещё не протрезвевший в достаточной мере, дошёл до того, что погнался по улице за собственною матерью, угрожая её зарезать. Он возмущался, что старуха украла деньги у него из кармана. Во дворе дома, где та хотела укрыться, он настиг её, схватил за волосы и тащил за собою по улице шагов пятьдесят.

Та подняла крик, и на улицу высыпали соседи. Было время вечерни, незадолго до захода солнца. На голоса соседей примчались и двое жандармов, которые преследовали Муроса перед тем и отнюдь не оставили намерений его поймать: напротив, они были крайне разгневаны на бесчинника. Едва увидев их, Мурос отпустил мать и бросился в бегство. Прятаться он побежал в дом, за неимением лучшего, поскольку оказался “прижат” и не видел другого укрытия, хоть бы и дальнего, но более безопасного.

Старуха поднялась, вся покрытая синяками и пылью, увидала жандармов и начала умолять их.

― Оставьте вы его, ребятки! Полоумный он, вот и всё. Не убивайте его, ребятки, камчами!

Последнее сказала она от того, что увидела в руке у одного из разъярённых жандармов жуткую плеть. Двое мужчин не обратили внимания на её мольбы и, продолжив погоню за Моросом, ворвались в его убежище, в подклет дома, где тот устроил свою мастерскую. Туда он и побежал прятаться и едва успел запереть за собою дверь. Но доска была подгнившей, плохо прибитой, а Морос слишком мало любил мирные ремёсла, чтобы позаботиться её починить. Жандармы сломали небольшой засов и вошли внутрь.

Мурос, стремительный, точно кот, через лаз в потолке взобрался на жилой этаж. Лаз находился рядом с северною стеною, северная же стена частично стояла на скале, а скала выдавалась вперёд и создавала опору для быстрых ног Мороса; кроме того, он и сам выбил в разные времена выемки в стене, для одних только своих ступней. Похоже, он часто упражнялся в этом виде гимнастики.

Крышка лаза оказалась закрытой. Морос выбил её одним ударом головы и толчком левого плеча. Затем, как пловец, выныривающий из волны, он выпрыгнул на пол, с грохотом затворил лаз и, по-видимому, поместил какой-то груз, — быть может, небольшой ларь, — на его крышку.

Жандармы, с ожесточением и бранью, начали обыскивать подклет. Все ножи и пугачи, обнаруженные там, они конфисковали, равно как и точильное колесо, и два маленьких оселка, и собирались уже выйти — быть может, чтобы удалиться, а может быть, и чтобы подняться в жилые покои.

На верхнем этаже Мутрос, он же Муртос, был полон ярости, ещё пьян и покрыт пеной. Ноздри его раздувались от бешенства и безумия. Наверху он нашёл только свою сестру Амерсу, тогда семнадцатилетнюю девушку, и та испугалась, увидевши его поднимающимся в лаз столь диким способом. Услышала она и доносившиеся снизу шаги и ругательства двух жандармов. Нагнувшись к маленькой щёлке между двумя досками плохо набранного пола или к отверстию от сучка, выпавшего, оставившего дыру в одной из половиц, она увидала внизу двух представителей власти в лучах света, проникающих через отворённую ими же дверь подклета.

― Убью, дура!.. Кровь твою буду пить!.. — закричал Мутрос, не имея на ком сорвать злобу и оттого без причины угрожая своей сестре.

― Молчи!  Молчи!  —  прошептала  Амерса.  —  Фу-ты,  господи!  Двое

“регулярных”! Внизу, в подклете… Ищут… ищут чего-то… Чего им надо?

Амерса смотрела, как двое жандармов выносят маленькие, грубые предметы вооружения, творения её брата, и даже точильное колесо с оселками. Потом она увидела вдруг, как они остановились в углу, где стоял ткацкий стан её матери, и как один из жандармов взял в руки челнок, или “стрелку”, которую он, вероятно, тоже принял за оружие — недаром же она называется “стрелкой”. Другой  пытался  оторвать  от  станка  навой  —  большую  цилиндрическую деревяшку, на которую наматывается свежесотканное полотно. Наверное, он никогда в жизни не видывал подобных вещей и решил, что и этот предмет мог бы послужить хорошим оружием.

Амерса, увидев это, издала сдавленный вскрик. Она хотела закричать, чтобы жандармы оставили в покое челнок и навой, но звук задохнулся у неё во рту.

― Молчать, дура! — зарычал Муртос. — Чего удумала? Чего глядишь и регочешь?

Спьяну Муртос принял за смех тот нечленораздельный возглас своей сестры. Через несколько минут два жандарма, бросив последний взгляд на лаз, —

который они увидели закрывающимся как раз в тот миг, когда ворвались в подклет,  —  вышли  вон.  Амерса  приподнялась.  Ей  почудилось,  что  она услышала  скрип  на  нижней  ступени  наружной  лестницы,  деревянной, находившейся под большим крытым хаятом. Она побежала к двери.

Она решила, что двое “регулярных”, как их называли, поднимались по лестнице и могли взломать дверь жилых покоев. Нагнувшись к замочной скважине, она пыталась через крохотную дырочку рассмотреть и понять происходящее, потому как единственное окно было затворено и другого способа выглянуть у неё не было.

Мурос, увидев Амерсу убегающей к двери, в хмельном бреду вообразил, что сестра хочет открыть дверь и выдать его жандармам. Тогда, ослеплённый яростью, он вытащил сзади, из-за поясницы, заточенный нож, который имел при себе, и, бросившись на сестру, ударил её в ребро со спины, у правой подмышки.

Ощутив холодное железо, Амерса издала истошный вопль.

Двое жандармов ещё не успели отдалиться: они задержались снаружи перед дверью подклета, чтобы посовещаться, как быть дальше. Услышав этот крик ужаса, они глянули вверх и побежали на помощь.

С грохотом они поднялись по лестнице, ведшей в хаят, и яростно сотрясли дверь.

― Именем закона! Открывайте!

В тот же миг одного из жандармов посетило подозрение, что виновный мог бы  скрыться  через  лаз  в  потолке  подклета.  Повернувшись  ко  второму жандарму, он сказал:

― Смотри в оба, ты! Ещё смоется через низ, через свес, через козырёк!.. И потом где его споймаешь?

― То исть? — переспросил второй, не сразу поняв.

― То и есть! — настаивал первый… — Делай как сказано!

Второй жандарм, бывший несколько нерасторопным, помчался вниз так быстро, как только мог, чтобы запереть дверь подклета или чтобы встать там и караулить. Но было уж поздно. Мурос к тому времени успел открыть лаз, отодвинув небольшой ларь, который прежде поставил на его крышку, и спрыгнул вниз. Высота превосходила два метра, но Мурос был лёгким, подвижным, а земля внизу была устлана стружками и опилками, и потому он достиг её стоймя и в полной сохранности.

Разогнавшись, как ветер, он оттолкнул жандарма, так что тот тяжело свалился наземь перед наружною лестницею, и умчался прочь, Муртос, подобно  молнии.  Побежал  он  наверх,  в  гору,  в  местечко  Котронья,  к гнездовьям сов. То был скалистый холм, возвышавшийся за домом; его Муртос знал “как свои пять пальцев”. Ещё ни разу никому не удавалось его поймать — ни жандарму, ни кому-либо другому.

Прежде чем прыгнуть в лаз, Мутрос неожиданно вспомнил — может быть, потому, что уже протрезвел от всего происходящего, или “просох”, как он сам сказал бы, — стало быть, он вспомнил, что нож, которым он ударил сестру, выпал из его руки и лежал на полу. По-видимому, это случилось от того, что в те мгновения его обуяли раскаяние и страх — и по той же причине он лишь поверхностно коснулся лезвием тела своей сестры.

Когда он осознал, что нужно бежать, и бросился открывать крышку лаза, уже понимая,  что  жандармы  поднимаются  на  жилой  этаж,  и  не  располагая временем для того, чтобы вернуться к двери, нагнуться и подобрать нож, он, готовый прыгнуть вниз, крикнул сестре:

― “Грош”, дура!.. “Грош” забери и спрячь!

Такое выражение он предпочёл, чтобы жандармы не услышали созвучного “нож”.  В  ту  жуткую  минуту,  провинившийся  и  грешный,  он  взывал  к состраданию своей сестры, потому как был в ней уверен. Нож наверняка был окровавлен, и преследователи увидали бы эту кровь. Прося спрятать улику, он уповал на сокрытие самого преступления.

Между тем Амерса, хотя из раны её уже струилась кровь, увидела, что дверь, сделанная из старых тонких досок, с заржавленными щеколдами и засовами, скоро будет выбита, и, почти теряя сознание, наклонилась и подобрала нож. Затем она проковыляла в угол, где находилась маленькая “темпла”, сиречь кипа сложенных простыней, подушек и тюфяков.

Она  спрятала  окровавленный  нож  подо  всею  этой  кучей  белья,  сама завернулась в ветхое, заплатанное, но чистое одеяло и села сверху на низкую стопку, подминая её ещё больше. Прижав левую руку к подмышке, она попыталась остановить кровотечение. Поразительным образом Амерса не испугалась от вида крови, хотя такая беда приключилась с нею впервые. Всё случившееся казалось ей сном. Она лишь сжимала зубы да изумлялась, отчего до сих пор не испытывает боли. Но через несколько секунд она почувствовала острую резь.

В этот самый момент дверь рухнула внутрь комнаты. Один из жандармов, громко топая, ворвался в покои.

Амерса не подняла головы: она сидела, потупившись, до самого носа закутанная в одеяло.

― Где этот буян? — грозно крикнул жандарм.

Амерса не отвечала.

Военный, не заметивший ни исчезновения Муроса, ни неудачи и падения своего  сослуживца,  —  вероятно,  потому,  что  то  мгновение  совпало  с выламыванием двери, и один грохот заглушался и перекрывался другим, — осмотрел всю прихожую, где сидела Амерса, затем бегом переметнулся в зимнюю спальню, затем в маленькую комнатёнку. Там никого не было. Только лаз был открыт.

Через миг наверх поднялся и его товарищ.

― Смылся?

― Дёру дал через подклет, через низ…

― А ты проворонил?.. Не догнал?

― Он меня треснул… тьфу! Ну и быстёр же!.. Семь миль в час!..

―Ах!.. — произнёс первый жандарм, поднеся согнутый указательный палец правой руки ко рту, точно намеревался укусить его, и яростно тряся головою.

— Нам же башку оторвут!

Второй жандарм, пытаясь изобразить строгость, обратился к девушке.

― Эй, ты! Куда твой братец намылился? — сказал он.

Амерса не ответила. Только, быть может, с невольным ехидством беззвучно прошептала, через всю жуткую боль и через всю тревогу, что она испытывала: “Тебе лучше знать.”

― Ты чего там сидишь, дочка? — сказал первый жандарм более миролюбиво.

— Он тебя не ударил часом?

Амерса отрицательно покачала головою.

― Зачем он тебя искал? Убить хотел?

― Отчего ты кричала? — встрял второй. Амерса ответила на вопрос первого жандарма:

― Нет!

― А впрямь, не бил он тебя ножом? — настаивал тот. Совершенно естественным голосом Амерса воскликнула:

― Чтобы мой родной брат меня бил?!

― Отчего ж ты там сидишь? Что с тобой? Захворала?

― У меня лихорадка.

Амерса не подумала о том, что пол и циновка, должно быть, перепачкались в крови. Солнце давно уже село, и в доме был полумрак. Кроме того, место, куда упал окровавленный нож, находилось сейчас в тени, за одностворчатой дверью, приоткрытой на две трети и касающейся стены, так что двое мужчин не увидели красных пятен.

― Отчего ты кричала? — подолжал первый жандарм.

― Больно было и голова закружилась, — отвечала Амерса.

И немедленно, словно в подтверждение этих слов, она действительно начала терять сознание. Сжав зубы, Амерса издала одно только “Ох!” и упала ничком. Представители власти переглянулись, и первый из них сказал:

― Где её мать?

Точно услышав этот призыв, в комнату вбежала Франкоянну.

― Вот та бабка, которую сын за патлы по улице таскал! — сказал второй жандарм.

И продолжил:

― Не скажешь мне, матушка, где твой сынок?

Франкоянну  не  ответила  и  подбежала  к  Амерсе.  Она  была  умелой врачевательницей и вполне могла позаботиться о своей дочери.

Все эти события часто приходили Амерсе на ум, и пришли снова в долгие ночные часы, между вечерней и утреней, пока она лежала без сна в крохотном доме подле спящей Криньо, своей младшей сестры, а отсутствующая мать её бодрствовала уже не первую ночь в спальне роженицы, в другом доме, принадлежавшем  её  старшей  дочери.  Вернувшись  к  себе  после  ночной вылазки, которую Амерса предприняла по указанию сновидения, на правах “ясновидящей”, каковою она и была, — она увидела в слабом свете лампадки, горевшей перед маленьким, старым и почерневшим, образом Богородицы, что младшая сестра, Криньо, по-прежнему спала и, судя по всему, не поднималась с постели. Только в тот миг, когда Амерса выходила из дома, Криньо как будто услыхала  сквозь  сон  невнятный  слабый  шум,  тихонько  пошевелилась, вздохнула и повернулась на другой бок, не просыпаясь.

Ясновидящая!.. Воистину. Слово, недавно произнесённое её матерью, опять вспомянулось Амерсе, когда она, с третьим криком петухов, возвратилась в дом,  к  спящей  младшей  сестре.  Неужто  и  в  самом  деле  была  она “ясновидящей”? Она, чьи сны, наваждения и ослышки часто оказывались вещими, что-либо обозначающими или оставляющими странное впечатление. Даже ложь, которую она говорила, непроизвольно сказывалась правдою для неё. Так, к примеру, после удара ножом, нанесённого ей братом, она говорила, отвечая на дотошные вопросы жандарма: “Больно было и голова закружилась!” И, едва промолвив эти слова, упала во взаправдашний обморок, словно некая высшая, демоническая воля захотела скрыть её ложь.

Амерса вновь легла подле сестры, но не заснула. Воспоминания продолжали накатывать, — неудержимые, хотя и не столь мучительные и чернокрылые, как у её матери. И в те долгие часы она не переставала думать о судьбе своего брата Муроса, находившегося теперь в тюрьме в Халкиде.

V

Когда Амерса ушла, Франкоянну, притулившись в углу, между очагом и колыбелью,  вновь  потеряла  сон  и  вернулась  к  своим  горьким,  далёко блуждающим размышлениям. Итак, после того, как уехали в Америку старшие сыновья, а Дельхаро повзрослела, матери необходимо было позаботиться об

устройстве дочери, ведь старик Расчёт не преуспевал в этом занятии. Всем известно, каково приходится матери, вынужденной служить ещё и отцом для своих дочерей, не будучи при том даже вдовою. Сама она должна и выдать замуж, и снабдить приданым своё дитя, стать при нём и свахою, и своднею. Как мужчина, она должна отписать дом, виноградник, поле, оливняк, одолжить наличных денег, пойти к нотариусу, заложить имущество. Как женщина, должна  приготовить  или  где-то  раздобыть  “сундук”,  то  есть  движимое приданое:  простыни,  расшитые  рубахи,  шёлковые  платья  с  парчовыми подолами. Как сваха, должна подыскать жениха, да догнать его, да поймать, да захомутать. И не абы какого жениха!

Такого, как Констандис, который храпел теперь за перегородкой, в боковой комнатёнке: безбородого, неуклюжего, “безобразу”. И чтобы даже у такого нашлись “капризы”, требования, прихоти: чтобы сегодня он хотел то, а завтра сё; чтобы сейчас попросил столько денег, а на следующий день больше; чтобы всё время его “подбивали” другие, жадные или завистники; чтобы отовсюду доносили ему сплетни, поклёпы, “облыжки”, и чтобы он не желал родниться. Чтобы после помолвки поселился он в тёщином доме, чтобы “наладил” внезапно “байстрючонка”. И всё это время “принеси-подай”.

И чтобы этого-то жениха пришлось — спустя немалый срок, прибегая к тысячам ухищрений, с несказанными мученьями — уговаривать пойти уже под венец. И чтобы невеста любовалась собою, надев драгоценный наряд, плод недоедания и лишений, и чтобы у той невесты уже не было талии, каковая могла бы подчеркнуть былую стройность её стана.

И чтобы через три месяца после свадьбы народилась дочь, — а затем, спустя три года, сын, — и ещё через два года снова дочь, вот этот младенец, по чьей милости провела столько бессонных ночей старая бабка.

И чтобы из-за этих дочерей пришлось их матери вынести столько же страданий — и дважды столько, и трижды столько, — сколько её собственной матушке пришлось вынести ради неё.

Бедная  бой-девка,  Амерса,  осталась  незамужнею  (Бог  её  благослови!) Пожила вволю. Вот поистине благоразумная девушка. Что обрела бы она от этих мытарств? Она и не завидовала вовсе! Чему тут завидовать? Она смотрела на свою старшую сестрицу и только жалела её — сердце кровью обливалось.

Что же до самой маленькой, до Криньо, — ах, если бы и её просветил Господь! Как бы то ни было, ради её замужества мать не намерена — не может больше, сил нет, — терпеть и тысячной доли тех мучений, что стерпела ради замужества её старшей сестры. Но скажите мне: всем этим девочкам было на самом деле нужно рождаться? А коли уж родились, стоит ли их взращивать?.. “Не стоит”, — говорила Франкоянну, — “Мёртвым покой, а живым забота”. “Лучше б и не выжили!.. Не росли б дальше!” “Да что ты говоришь, соседка!”

Великое и священное облегчение испытывала многострадальная женщина, когда ей случалось двигаться в маленьком шествии следом за батюшкой, идущим во главе, пред Крестом, и нести в собственных руках, — ведь она была сердобольною и участливой, — крохотный гробик в виде колыбели. Так препровождала она дочку соседки или дальней родственницы в могилу. Ей непонятно было, что бормотал священник, пережёвывая слова: “Ничтоже есть матере сострадательншее, ничтоже есть отца умиленшее… Многажды бо пред гробом сосцы биют и глаголют: о сыне мой и чадо сладчайшее, не слышиши ли матере твоея, что вещает? Се и чрево носившее тя: чесо ради не глаголеши, яко глаголал еси нам? Но тако молчиши глаголати с нами: аллилуиа!” И снова: “О чадо, кто не восплачет, зря твое ясное лице увядаемо, еже прежде яко крин красный?”

Но превеликая радость охватывала её, когда небольшая процессия, после десятиминутного пути, достигала погоста Мнимурья. Прекрасная местность, вечная весна, цветущая зелень, разнотравье, благоухание сада. Вот же он, вертоград усопших! О!.. Рай уже в мире сём отворял ворота, дабы принять маленькое безгрешное создание, коему посчастливилось избавить родителей от мучений. Ликуйте, ангелы, порхающие вокруг на бело-золотых крылышках, и вы, о души Святых, приветствуйте его!

Возвратившись в дом скорбящей семьи, дабы в утешение скоротать с нею вечер, старая Хадула не находила ни единого утешительного слова, — вся она сияла от радости и благословляла невинное дитя и его родителей. И печаль была веселием, и смерть была жизнью, и из одного выходило другое.

Да! Вот: никакая вещь не есть в точности то, что кажется; она — другое, а вернее, противоположное.

Раз печаль — это веселие, а смерть — воскресение и жизнь, то и невзгода — это счастье, а болезнь — здоровье. И тогда все эти напасти, что косят неокрепших младенцев, столь дурные на первый взгляд, — оспа, скарлатина, дифтерит и прочие хвори — не суть ли касания и трепеты крыл маленьких ангелов, которые радуются на небесах, привечая детские души? А мы, люди, в слепоте своей считаем их несчастьями, бедами, чем-то злым.

И теряют рассудок измученные родители, и отдают столько денег за полушарлатанов-врачей и грошовые лекарства, чтобы спасти своё дитя. Они не подозревают даже, что поистине губят чадо, думая, будто “спасают” его. Сам Христос говорил, как объяснял Франкоянну её духовник, что любящий душу свою потеряет её, а ненавидящий душу свою сохранит её на жизнь вечную.

Разве и воистину не стоило бы, — если бы люди не были слепы, — помогать напастям, бьющим ангельскими крылами, вместо того, чтобы пытаться их изгнать? Но вот: ангелы не лицемерят и не продаются, и уносят в Рай мальчиков и девочек без разбора. Чаще, пожалуй, мальчики — любимчики, единственные сыновья — умирают преждевременно. У девчонок же девять жизней, полагала старуха. Они не так-то просто заболевают и умирают редко.

Разве не должны мы, как честные христиане, помогать ангелам в их труде? О, сколько мальчиков, даже и барчуков, безвременно гибнет. Но и барские дочки умирают чаще — хотя и столь редко в сравнении с другим полом — нежели бесчисленные девки простонародья. Лишь девицам этого сословья дано девять жизней! Похоже, они намеренно множатся, чтобы их родители испытали мучения ада уже в мире сём. А!.. Едва задумаешься об этом, рассудок “мутится”!

В это мгновенье внучка начала кашлять и хныкать. Старуха, размышлявшая обо всём вышесказанном, хотя и была распалена волнами воспоминаний, почувствовала внезапное головокружение, словно от качки и морской болезни своего житья, и начала впадать в оцепенение, безудержно засыпая.

Крохотная девочка кашляла, плакала и подымала столько шума, “сколько взрослый человек”. Бабка встрепенулась, повернулась на другой бок и вновь потеряла сон.

Роженица глубоко спала и даже не слышала кашля и плача.

Старуха открыла суровые глаза и произвела жест нетерпения и угрозы.

― Ну! Ты заткнёшься? — сказала она.

Рассудок Франкоянну на самом деле начал “мутиться”. Она “ополоумела” в конце  концов.  Это  было  неудивительно  после  таких  рассуждений.  Она нагнулась над люлькой. Засунула два длинных, жёстких пальца в рот младенца, чтобы его “заткнуть”.

Она знала, что “затыкать” совсем маленьких детей не то чтобы принято. Но теперь она “ополоумела”. Она не понимала до конца, что делала, и не признавалась самой себе в том, что хотела сделать.

Итак, она ещё долго “затыкала” ребёнка; затем, вынув пальцы из маленького рта, дыхание которого прервалось, она обхватила шею младенца и сжала её на несколько мгновений. Этого хватило.

Франкоянну не вспомнила в этот момент о сновидении Амерсы, которое та, пришедшая час назад, между вторым и третьим криком петухов, пересказала своей матери.

Рассудок её “помутился”!

VI

После того как Амерса, по возвращении из дома роженицы, потеряла всякое желание спать и легла, бессонная, подле своей младшей сестры, она долго ещё продолжала раздумывать о брате, несчастном и виноватом. С тех пор, после прыжка в лаз и бегства, она ни разу его не видала. Жандармы разыскивали его дни напролёт, но так и не нашли.

Тогда, сразу после расспросов жандармов, на которые Амерса ответила так, как ответила, в дом вбежала мать и нашла дочь завёрнутой в одеяло, упавшей ничком и совсем бледной от обморока, вызванного кровопотерей.

На вопрос одного из жандармов, того самого, которого оттолкнул Мурос, убегая, — “матушка, где твой сынок?” — Франкоянну не дала ответа. Но другой, выглядевший более человечным, сказал ей спокойным голосом:

― Посмотри, сударыня, что там с твоей дочкой. А то она говорит, что хворает.

― Хворает! Как ей не хворать! — с готовностью отвечала Франкоянну. — Напужалась от выходок этого ловкача, сынка моего… Но вы, ребята, глядите мне!.. Коли поймаете, не мучьте его сильно…

― Ты не видела часом, как он убегал? В какую сторону побежал?

― Издалека увидала!.. Бёг к Пигадье, за Алонью…

Франкоянну солгала дважды. Муроса она не видела, но была уверена, что побежал он в направлении прямо противоположном тому, о котором она говорила: к востоку, в местечко Котронья, располагавшееся за домом выше по склону, где с детских лет он привык охотиться на сов.

Двое  мужчин  удалились  бегом.  Один,  выбегая,  бросил  последний подозрительный взгляд назад, через полуоткрытую дверь.

Хадула затворила дверь. Затем она открыла окно.

― Он  меня  порезал,  матушка!  —  простонала  сквозь  боль  Амерса, почувствовавшая поток воздуха, что ворвался в отворённое окно близ неё, и оправившаяся от обморока.

С этими словами она сбросила одеяло, так что стала видна окровавленная рубаха, которую она носила поверх сорочки.

― Ой! Ах! Душегубец!.. Убей его Бог, земля его проглоти! — разразилась проклятьями мать, увидев кровь.

И она начала осматривать дочь, пытаться остановить кровь и перевязать рану. Сняв с Амерсы рубаху, она оттянула вниз рукав сорочки, так что показалось правое плечо Амерсы — худое и бледноватое, но жилистое и крепкое.

Рана была, по-видимому, поверхностной, но, тем не менее, кровь из неё лилась. Хадула использовала все кровоостанавливающие средства, что знала, — быть может, “кровавик”3, если таковой у неё имелся, — и наложила повязку. Вскоре кровь перестала.

Амерса немного ослабла, но была она сильной, храброй и ничего не боялась. В действительности, через несколько дней, благодаря стараниям её матери, рана зажила.

Франкоянну ни за что не стала бы звать врача. Она не хотела, чтобы людям стало известно, как её сын ударил ножом собственную сестру. Перед всеми расспрашивавшими её доброжелательницами из соседок, иногда с деланым возмущением, а иногда с искусственным смехом она отрицала, что Мурос ранил её дочь. Прежде всего ей не терпелось узнать, спасся ли Михалис от лап жандармов, а дальше ступал бы он на все четыре стороны!

На самом деле, спустя несколько дней Франкоянну убедилась, что сын её тайком отплыл ночью на неком корабле, куда нанялся матросом, и покинул остров.  Секретарь  портового  управления,  человек  уступчивый  и доброжелательный, не побоялся зачислить его в команду. Мурос был тогда двадцатилетним; Амерсе же было всего лишь семнадцать лет.

Прошло время, прежде чем семья получила известия о беглеце. В конце концов, через год, а то и более, донеслись неопределённые слухи о том, что Морос совершил убийство на судне, во время плавания. Его сёстры, едва услыхав это, сказали людям, что ничего не знают, и от всей души желали, чтобы слухи оказались ложными. Но мать внутренне верила в правдивость известия.

Миновало несколько дней, и она получила письмо с почтовым штампом Халкиды.  То  Михалис  писал  ей  из  тюрьмы  этого  города.  Прибегая  к риторическому протистерону4, первым делом он описывал свои мучения и страданья в казематах венецианской крепости. Затем, сердечно сокрушаясь, но в двусмысленных фразах и как бы между строк, он признавался, что, может быть, и впрямь убил человека, — старого Портаитиса, судового боцмана, — но сам не понимая толком, что делает, и никак того не желая. (И правда, он, видимо, не хотел его убивать.) Чёрт толкнул под руку, сам же он ни в чём не повинен,  убийство  произошло  в  запале  ссоры.  Нашли  его  “в  состоянии душевного  волнения”.  Вдобавок,  выяснилось,  что  нож  “принадлежал

потерпевшему”. Вероятно, он сорвал, — но не помнил, как, — нож с пояса жертвы. Сам он полагал, что выхватил нож прямо из руки.

Далее он вновь переходил к своим бедствиям, кои сносил в заключении вот уже два месяца. Затем взывал к милосердию своей матери и заклинал её “подняться и” — ни много ни мало — “пойти сыскать Портаитену”, вдову убитого, и его дочь, и слёзно взмолиться к ним, “всеми правдами и неправдами” убедить их, дабы они сами попросили оправдания убийце!

«Поди, матушка, сядь на корабль, плыви в Платану, упроси её, Портаитену, а равно также и дочку ейную, Кариклию5, пусть за меня скажут, чтобы я вышел невинный, и я им как сын родной буду, и Кариклию возьму в жёны без приданого, и заживём все славно, дружно… Ужо тогда все увидят, как я любить её буду, Кариклию, и как буду за тёщей ходить, работать буду, как вол, буду кормить их от пуза, всем самым лучшим, тому как я толковый и могу заработать денег…”  Завершая письмо, убийца в третий раз описывал свои страданья и обещал, что, как только выйдет из тюрьмы, привезёт множество гостинцев и нарядов в приданое своим сестрицам, даже игрушки и куклы для маленьких дочурок старшей сестры, Дельхаро.

Итак, нет никакой странности в том, что Франкоянну не стала медлить. Она одолжила немного денег, оставив в залог всё своё серебро, села на корабль и отправилась на противоположный остров, в село Платану, дабы найти там Портаитену. Странность, однако же, состояла в том, что своим страстным красноречием, своим женским многословием, тысячами уловок, какие она только знала, — а было тогда Франкоянну пятьдесят пять лет, но выглядела она цветущею женщиною со свежими чертами лица, — она смогла-таки убедить старуху, вдову убитого (заметьте, что вдова с дочерью дали приют в своём доме матери убийцы), — стало быть, смогла, самостоятельно оплативши дорожные расходы, убедить вдову отправиться вместе с нею в Халкиду, дабы предстать там сообща перед прокурором, судьёй и присяжными, прося о помиловании или оправдании подсудимого. Что же касается дочери, “Кариклии”, то она заявила, что не ищет мести, потому как “батюшку не вернёшь”, вот только убийцу себе в мужья она не возьмёт никогда: лучше оставаться незамужнею до скончания века.

Они двинулись в путь вместе, две старухи, и провели в Халкиде три месяца, живя в хибарке, в турецком доме близ еврейского квартала, у Верхних ворот крепости. И каждый день, в утренние часы, когда выводили заключённых, Хадула шла к тюрьме, обыкновенно в сопровождении Портаитены, которая, однако же, оставалась сидеть напротив темницы и ждала, не желая видеть лица убийцы.  Проходя  мимо  большого  и  неказистого  старого  храма  святой Параскевы, они осеняли себя крестным знаменьем; мать несла подсудимому бубликов, смоквы, сардин и табаку для трубки. А в глубоком кармане платья была у неё запрятана маленькая скляночка ракии или рому, в утешение узнику.

Но дважды или трижды в неделю они выходили за Верхние ворота и разглядывали висящие там на тёмном столбе “берцо греческого гиганта” и “его башмак” огромного размера, заранее готовясь к тому, как будут рассказывать о диковине внучатам, возвратившись с Богом в родные места. Потом они направлялись в квартал Сувала, или в сторону церкви святого Димитрия, и посещали прокурора, который приказывал писарю их прогнать, и судей, которые порою соглашались немного посмеяться над ними.

Наконец, когда был назначен суд, они решили поговорить с присяжными, которые уже прибыли: одни, в фустанеллах, из горных сёл, другие, в портках, с островов и с побережий. Франкоянну сулила всем тысячи разных подарков, и впрямь была бы способна их подарить, когда бы имела: мускатные вина, отменное “янтарное” масло, омарьи хвосты, солёную кефаль, икру, вяленых осьминогов, отборную смокву и всё, что только мог произвести её остров.

Одного  из  присяжных,  человека  желтушного  и  кашлявшего,  явно страдавшего от болезни, она пообещала исцелить каким-то известным ей снадобьем. Ничего из этого не было исполнено, и убийцу приговорили к двадцати годам заключения в кандалах. Все замыслы провалились, а вместе с ними и свойство между матерью убийцы и вдовой убитого.

Теперь нужно было возвращаться на родину, но скудные средства их уже иссякли — и те, что были у них с собою, и те, что успела послать Амерса, работавшая в чужих домах и ткавшая. Франкоянну тщетно  просила  на кораблях, готовившихся отплыть в сторону Малийского залива и Истиеи, чтобы на борт взяли хотя бы Портаитену, как более старую и слабую, — на свой счёт у неё был план, — и, увидев, что разные капитаны требовали не только оплатить путь, но и снабдить пассажирку пищей, — а если бы они высадили её в Стилиде или в Ореях, то куда ей было бы найти там судно до дому, — поделилась своим замыслом с Портаитеной.

― Я-то, — сказала она, — могу и посуху дойти, пешком, отсюда до Святой Анны: говорят, это два дня пути, а там найдём наш быстроход; капитан Пецерелос, почтальон, нас увидит и возьмёт с собой. А о расходах дорожных я позабочусь, буду травы собирать, коренья, зелень, и коли встретится какая христьянка с больным дитятей иль мужем, так я ей познахарю, помогу её родному человеку, вот и обяжу её заплатить. Ты-то сможешь? Держат тебя ноги?

― Чего ж поделать? Могу, как не мочь, — ответила Портаитена. — Лучше сообща пойти, как приехали.

И они пустились в дорогу. Хадула делала всё так, как сказала; разве что они подолее задержались в пути из-за медлительности Портаитены. И замысел удался, как она и надеялась. Когда, спустя неделю, она возвратилась на родину, у неё ещё оставалась часть выручки от предприятия. Из того, что давали ей в

награду за труды, она привезла домой мешок зерна, почти целую оку6 сыру,

двух курей, шерстяное покрывало, которое ей подарили, и несколько драхм наличных денег. Из этих средств она щедро расплатилась и за Портаитену, дабы и та отправилась к родному очагу.

Амерса хорошо помнила все эти события, потому как мать не переставала рассказывать о них. С тех пор миновало уж двенадцать лет, брат её по- прежнему находился в тюрьме, отец давным-давно умер, Стафарос и Ялис не возвратились  из  Америки,  маленький  Йоргакис  и  тот  уплыл  в  большое плаванье, выросла и Криньо, Дельхаро снова родила дочь, а сама она, Амерса, осталась старою девою.

VII

Полная  тишина  и  спокойствие  воцарились  в  тёмной  комнате  после последнего  кашля  и  хныканья  внучки,  прервавшихся  столь  внезапно. Франкоянну склонила лицо, подперла лоб руками и перестала думать. Ей казалось, что она не жила более. Даже дыханья её не было слышно. Всякий шум прекратился. Даже огонь не гудел в очаге, даже треска не было слышно, и наполовину  сгоревший  фитиль  светильника  печально  мерцал.  Маленькая лампадка пред иконостасом давно уж погасла, и лики святых были теперь не видны.

Внезапно роженица вздрогнула и пробудилась среди совершенного покоя.

― Что такое, матушка? — сказала она.

Мать сурово и как будто сквозь морок посмотрела на неё в мерцанье светильника.

― Что такое! — ответила она. — Ничего. Проснулась?

― Мне послышалось, ты что-то сказала… Будто позвала меня во сне.

― Я?.. Нет. Померещилось.

― Который час, матушка?

― Который час? Почём я знаю?.. Кочет столько раз уже прокричал.

― А ты не спала, матушка?

― Вволю выспалась… бока отлежала, — сказала Франкоянну, не сомкнувшая глаз. — Рассветёт уж скоро.

Роженица зевнула и перекрестила рот. Одновременно с этим она подняла взгляд к маленькому иконостасу, находившемуся напротив неё.

― Лампадка загасла, матушка: ты что ж её не зажгла?

― Не уследила, доча, — промолвила старуха, — спала крепко.

― А дитё-то спит покойно, я погляжу. С чего бы это?

― Упокоилось теперь, — отвечала старуха.

― А у меня титька болит, — сказала роженица, — молока много стало. Лучше б дитё проснулось, я б его покормила.

― Ну! Чего поделать… Найдём тебе где-нибудь дитё… — сказала старуха.

― Ты что говоришь такое, матушка?

Старуха не ответила. Ей хотелось что-то сказать. Но что сказать, она не знала.

― Не почтёшь за труд зажечь лапмадку, матушка?

― Коли хошь, так встань и сама зажги: у меня руки не те.

― Что?..

― Болят уж рученьки-то.

― Да ты что? Ты здорова ли, матушка: я до благословенья разве ж могу лампадку зажигать?

В это мгновение, произнесши “болят уж рученьки-то”, старуха впервые вспомянула сновидение Амерсы.

Она  не  смогла  удержаться  и  с  трудом  задавила  глубокий  всхлип, вырвавшийся из её груди.

― Что с тобой, матушка?

И роженица спрыгнула на пол с низкой постели.

― Дитяте худо?

Раздались вопли, рыдания и плач. Мать нашла свою дочку мёртвою в колыбели.

От  шума  пробудился  в  соседнем  закутке  Констандис,  вдоволь насладившийся сном.

― Что такое? — крикнул он, протирая глаза.

Он зевнул, потянулся, встряхнулся и подбежал к двери комнаты.

― Ну! Чего вы творите?.. Весь народ на ноги подымете… Разве ж можно с вашим визгом хоть соснуть маленько?

Никто  не  ответил  на  возмущение  Констандиса.  Супруга  его,  давясь рыданьями, склонилась над колыбелью. Тёща сидела, сложив руки, сжав зубы, загадочная, с неподвижным взглядом. После первого непроизвольного всхлипа она не издавала более ни звука.

― Как?.. Дитё померло? Да ну!.. — только и сказал Констандис, стоявший с открытым ртом.

И затем добавил:

― Вот к чему я такие дурные сны видел, ох, лишенько!..

Дельхаро, на миг поднявши голову от колыбели и продолжая рыдать, проговорила:

― Матушка, не принесёшь одёжку дитё переодеть?.. Где Амерса? Франкоянну промолчала.

― Где Амерса, матушка? — повторила, дотронувшись до локтя матери, Дельхаро.

Франкоянну дёрнулась, как будто её коснулась колючка или хвост ската.

― Амерса где? Дома у нас… — ответила она.

― Разве Амерса сюда не приходила? Мне почудилось, будто я во сне её голос слышала, — сказала роженица.

― Пусть пойдёт позовёт её, — старуха краем глаза указала на зятя.

― Констандис, сходишь, позовёшь Амерсу? — сказала роженица супругу.

― Иду. Гляди ж ты!.. Ох! Беда, лишенько!.. Слава Богу, хоть крестили.

Дадис наклонился к полу в маленькой прихожей, в темноте, пытаясь ощупью отыскать свои старые башмаки и обуться. Поднимая изрядный шум, он ударял разные пары ветхой обуви друг о друга и о деревянные половицы.

― Где мои старые босовики? — спросил он.

Наконец, он надел пару стоптанных женских обуток, которую смог найти: они прикрывали только пальцы его ног да часть плюсны, оставляя всю пятку голой. Затем он вновь поднял шум, пытаясь отворить дверь и не находя в потёмках ни засова, ни ручки. Открыв же дверь, внезапно воротился обратно.

― Слышишь, Дельхаро, — промолвил он, — Амерсу одну позвать или пусть Криньо придёт тоже? Что скажешь, тёща?

Франкоянну отвечала нетерпеливо:

― Иди уже, чего ты топчешься? Кто придёт, тот и придёт!

Дельхаро тихо плакала, склонившись над люлькой. Дадис, выходя, бросил взгляд на люльку и на свою супругу.

― А! Беда, лишенько!.. То-то мне сны снились!.. — сказал он. — Ну, дела!

И выбежал вон.

VIII

Как-то  утром,  на  Вербной  неделе,  Франкоянну  одна-одинёшенька отправилась в глушь, к Бабкиной пади. Она намеревалась посетить маленький оливняк, доставшийся ей в “наследок” от одной более-менее состоятельной кумы, которая умерла бездетною и которой Хадула оказала в своё время какие- то услуги. Половину того оливняка она отписала в приданое Дельхаро, второю же половиною ещё владела сама старуха.

Миновало несколько недель после событий, о которых мы рассказали. Никакого неуместного шума из-за маленькой дочки Дельхаро Трахилены не поднялось: дитя погребли в тот же день. Мать младенца, хоть и увидела какие- то синие пятна на шейке ребёнка, никогда не осмелилась бы о том заговорить, да никто и не поверил бы в преступление её матери. Очевидно, дитя погибло от коклюша.

Случилось так, что единственный доктор, уже многие годы работавший в селе, благодетельный баварец В., в ту пору отсутствовал. В Египте снова появилась холера, а министерство внутренних дел обыкновенно избирало именно этого врача начальником карантинной станции на Делосе.

На его место правительство временно отправило фельдшером какого-то старого врача, господина М., но он ещё не приехал. Кроме того, имелся один выпускник-медик,  обитавший  на  острове.  Он,  вызванный  гражданской полицией, дабы освидетельствовать смерть, бегло осмотрел личико мёртвого младенца, посокрушался, отчего за ним не послали, пока дитя было живо, и выдал “похоронную”, написавши: “от спазматического кашля”.

Старая  Хадула  жила  с  того  дня,  страдая  от  угрызений  совести  и беспокойства, а внешний облик её был таков, словно пепел лежал на её седых волосах, — столь неподвижно держала она мягко склонённую голову, — и длинная чёрная накидка словно бы служила ей покаянным вретищем. Едва начался Великий пост, она стала ходить в церковь, клала помногу земных поклонов, раздумывала об исповеди и всё откладывала её. Постилась она на сухой пище без масла по пять дней в неделю и выдержала трёхдневное неядение в первую неделю и в середине Великого поста. Смотреть на дочь свою, Дельхаро, она стыдилась и старалась не встречаться с нею глазами.

Итак, в тот день, на Вербной неделе, Франкоянну спозаранку достигла вершины высокого каменистого холма, что глядит на городок с запада, — того, откуда печальный взгляд падает на маленький погост с белыми надгробьями, простёршийся внизу, на обрывистой полоске истерзанной морем земли, и сразу же устремляется прочь, ища жизни и весёлости в лазурных волнах, в просторной  тройчатой  гавани  и  на  зелёных,  радостных  островках, замыкающих последнюю с востока и с юга. На этой вершине стояла одинокая, едва заметная, как фонарь, светящий средь бела дня, церквушка святого Антония. Франкоянну подошла к ней, творя крестное знаменье, и хотела было войти вовнутрь, но в последний миг передумала и продолжила свой путь. “Не достойна я”, — сказала она про себя, — “идти в церковь, где службы так часто служат… Пойду лучше к святому Иоанну Тайному”.

С этими мыслями она дошла до оливняка и осмотрела одно за другим оливковые деревья, чтобы понять, расцвели ли. Была уже середина апреля: Пасха выпала поздняя. Хадула про себя попросила Христа “подать маслица, нищету облегчить”. И правда: вот уже два года оливы не плодоносили; обнаружилась и какая-то коварная болезнь, от которой гибли плоды и чернели ветви деревьев.

Посидев немного в оливняке, Хадула поднялась и, многажды обернувшись назад, словно прощаясь с оливковыми деревьями, удалилась. Сойдя в распадок, она начала двигаться вверх по его дну, как делала уже не раз. Неся корзину под левым локтем и держа ножик правою рукою, она то и дело нагибалась в знакомых ей местах и искала осот, тордилиум, купырь и укроп, чтобы испечь пирог на Лазареву субботу, поесть самой с дочерьми, но угостить и соседок, от которых не было бы большого убытка.

Кроме этой дикой зелени, собирать которую умели все женщины, Хадула знала и другие травы, целебные для больных: морской лук, дрякву, змеиный

щавель,  росшие среди земляничника и папоротника, у корней диких деревьев; и грибы, и аканф, и крапиву, и венерин волос у маленьких водопадов, образованных ручьём, — об этом растении говорят, что оно помогает лихорадящим роженицам.

Хадула собрала достаточно трав, в том числе и из этих целебных — их положила она в корзину, завернувши в отдельный платок, — день уже клонился к вечеру, и солнце приближалось к вершине горы; на дне распадка было сумрачно, и шорох шагов отзывался тяжёлыми ударами в глубине её души.

Теперь старуха поднималась ещё выше, по крутому скату распадка. Далеко внизу прорезала своё русло речка, Ахиласов ручей, и через всю глубокую низину со спокойным бормотаньем бежал поток, казавшийся бездвижным, стоячим,  но  в  действительности  непрестанно  текущий  под  высокими густокудрыми платанами; он таинственно шелестел среди мхов, кустарников и папоротников, целовал стволы деревьев, по-змеиному скользил вдоль ложбины, зеленоватый от лиственных отсветов, лобзающий и тут же кусающий скалы и корни, — шепчущая родниковая влага, незагрязнённая, кишашая маленькими крабиками, которые бежали прятаться в песчаную муть, ежели какой-нибудь пастушок, оставив своих немногочисленных овец пастись в свежей зелени, приходил наклониться к потоку и приподнимал камень, чтобы их изловить. Многогласый,  неумолчный  щебет  дроздов  благозвучно  отдавался  в  лесу, венчающем западный склон и всползающем вверх к вершине Анагироса, к Орлиному гнезду, — где, как говорили, однажды поселился морской орёл и пережил три человеческих поколенья, но в конце концов умер, не оставив орлят. В его опустевшем гнезде обнаружили целый музей большущих костей, принадлежавших водным змеям, тюленям, акулам и другим чудищам пучины, которых в разные времена уничтожила огромная и могучая морская птица с изогнутым голубоватым клювом и величественным пепельным опереньем.

Наверху, где заканчивался распадок, в складке, образованной промеж двух гор, между Огнищем Кономоса и Малым Анагиросом, с давних пор находился старинный, заброшенный монастырь, Святой Иоанн Тайный. Он и на самом деле был тайным, расположенный за небольшим увалом, скрываемый двумя горами и густыми зарослями. Шёл ли кто-нибудь с северной стороны, как шла сейчас Франкоянну от Ахиласова ручья, или с южной, из местечка, именуемого Огнище Кономоса, — даже подойдя совсем близко к древней святыне, он и не заподозрил бы о её существовании, если бы не знал те места так хорошо, как знала их Франкоянну.

Двор и малочисленные кельи давным-давно превратились в развалины. Храмик ещё стоял, но был пустым, и литургии в нём не служились. Над наосом ещё сохранялась крыша, но в алтарной части перекрытия обрушились в северную сторону; каменные черепицы кровли и разные обломки покрывали жертвенник.  Оставался  деревянный  иконостас,  некогда  резной  и позолоченный, теперь же обветшавший до неузнаваемости, но икон на нём не было. Редкие росписи были изъедены сыростью, и ликов святых нельзя было теперь различить.

Только справа от хоров сохранялась роспись с изображением святого Иоанна Предтечи, исповедующего Христа: “Се, Агнец Божий, вземляй грехи мира”. Лик Крестителя и его длань, простёртая и указующая, были видны вполне хорошо. Лик Спасителя очень смутно проступал на влажной стене.

К святому Иоанну Тайному взывали в старину те, кого мучала “тайная боль” или тайное прегрешение.  Старая Хадула знала это поверье, или этот обычай, потому и решила прийти сегодня в древнюю пустынную церковку и вознести там свои мольбы. Она предпочла заброшенный храм, — ведь и в приходской церкви, где она проводила весь Великий пост, ей хватало смелости находиться только в притворе, за одной из створок женской двери — за тою, что была замкнута на засов, как если бы Хадула чувствовала необходимость быть готовой к бегству, едва её погонят! И не столько она боялась папа-Николаса, строгого  и  аскетичного  приходского  священника,  или  кир-Димитроса, церковного старосты, что вечно ворчал и сердился на старух, упорно не желавших  подниматься  на  бабинец(7)  и  требовавших  себе  маленький,

выгороженный рядами стасидий закут в северо-западном углу храма; боялась она сурового Архангела, нарисованного в полный рост над северной дверью, с огненным мечом в руке.

Хадула вошла в пустынную церквушку, зажгла свечу, — её она вместе с небольшим количеством спичек принесла с собою в корзине, — и положила несколько  земных  поклонов  пред  полуистёршейся  росписью.  Затем, прокручивая в уме прицепившуюся навязчивую мысль, но не высказывая её вслух, она произнесла в голос, так что слова её можно было бы расслышать, если бы кто-нибудь был свидетелем этой сцены: “Коли я хорошо сделала, святе Иоанне, дай мне знак сегодня… дай сотворить дело доброе, духовное, чтобы душенька моя и сердечко успокоились!..”

IX

Корзина была заполнена, солнце стояло уже совсем низко, и старая Хадула, выйдя из заброшенной церквушки, отправилась обратно в городок. Она снова прошла распадком, свернула направо и начала подниматься по склону холма святого Антония, откуда и пришла. Но, ещё не достигнув вершины холма, где стояла церковь и откуда открывался обширный вид на гавань и город, она увидала справа внизу, на дне маленькой низины, именуемой Бабкиной падью и соединяющейся под тупым углом с глубокою долиною Ахиласа, просторный хорошо ухоженный сад Янниса Периволаса, и сказала себе:

“Пойду-ка к Яннису в огород, попрошу пучок луку или салату — авось угостит… Ничего ведь не потеряю.” Одновременно припомнила она и то, что услышала несколько дней назад: жена Янниса Периволаса была больна. Хадула не знала, находилась ли она сейчас в хижине, стоявшей посреди сада, или лечилась в городе. Но, поскольку сам садовник явно находился на месте (умозаключила старуха, увидев издалека открытую садовую калитку), она подумала, не заработать ли немного денег с помощью трав, лежавших у неё в корзинке, пообещавши “зелье” для исцеления его супруги. И сразу же вновь сказала себе самой:

“Как у них заработать, у нищих-то!.. Им бы лучшая помощь была, кабы дал им кто бесплодную траву (Господи прости!) Хоть бы молодец-траву! За что ей всё одних девок рожать, бедняжке!.. Уж пять-шесть народила, чай. Не знаю, померла ль хоть одна… по девять жизней у них!…”

Она и на самом деле долгие годы искала в горах и ущельях “молодец-траву” для своей дочери, но та, которую нашла и дала ей, не помогла: напротив, она сработала, скорее, как “девица-трава”. Впрочем, самой Хадуле в былое время, когда ей дала траву золовка, снадобье помогло, ведь родилось у неё четверо сыновей и лишь три дочери. Касательно же “бесплодной травы” духовник ещё много лет назад сказал ей, что это великий грех.

Спускаясь по тропинке под гору, ещё не дойдя до садовой калитки, она увидела, что Янниса Периволаса в саду не было: в тот момент он находился на соседнем поле, которое, очевидно, взял в наём у соседа как испольщик. Поле было засеяно ячменём, ярко зеленевшим и уже вершковым; располагалось же оно на уровне, на высоту колена более низком, чем сад. Яннис, нагнувшийся у края поля, как было видно, полол, сиречь выдёргивал дурную траву, сорняки, проросшие между всходов, хотя для этого было ещё рано, а солнце уже садилось. Находился он на дальнем краю поля, и, когда Янну приблизилась к садовой калитке, он перестал быть ей виден, скрытый от глаз плотной изгородью, а расстояние было внушительным, так что она не смогла издалека крикнуть ему “добрый вечер”. Тот же, склонившийся и поглощённый работой, даже не заметил её.

Старая Хадула вошла. Близ калитки стояла хижина, относительно белая, не очень ухоженная и нечистая на вид. Видно было, что её давно уже не белили, и

вся она свидетельствовала о нездоровье хозяйки. Орудия, мешки, травы — всё вокруг было в беспорядке. Дверь оказалась запертой. Ставни на двух окнах были закрыты. Лишь одно застеклённое слуховое окошко виднелось чуть выше, но, чтобы подойти к нему, вытянуться и посмотреть, есть ли внутри человек, Франкоянну должна была подняться по двум или трём ступенькам на тесную и неогороженную дощатую веранду, так называемый “хаят”.

Пока она раздумывала, следует ли ей так поступать и не лучше ли будет просто  подняться  в  хаят  и  постучать  в  дверь,  до  неё  донеслись  голоса маленьких девочек. Чуть поодаль находился колодец с воротом, а близ него водоскоп8,  глубокий  и  низкий,  с  бортами,  едва  выступающими  над поверхностью земли. На этом рукотворном берегу, у края водоскопа, сидели две девчушки, одна не старше пяти лет, а другая не старше трёх, и играли с камышинкою  и  бечевою,  к  концу  которой  привязали  гвоздь,  как  будто рыбачили в водоскопе.

― Вот!.. Подал знаменье свят-Иоанн!.. — сказала про себя, почти невольно, Франкоянну, увидевшая двух девочек. — То-то было бы избавленье бедняжке Периволу, кабы они упали в водоскоп да утопли… Ну-ка, глянем, вода там есть?

Приблизившись, она нагнулась и увидела, что водоскоп был почти полон: воды было в нём под две трети сажени.

― Что ж он их тут одних оставляет, малых девчурок, отец этот? — сказала вновь Франкоянну. — Будто не могут и сами внутрь свалиться…

Она бросила беспокойный взгляд на хижину. Но та выглядела так, словно внутри не было ни души.

С любопытством она посмотрела на девочек. Старшая из них, миловидная, белокурая,  хотя  и  почти  совершенно  немытая,  оставляла  приятное впечатление. Младшая же, бледная, плохонько одетая, страдала, по всей видимости, от “собачьей старости”, сиречь детского худосочия9.

― Деточки, — сказала Франкоянну, — чего вы тут делаете?.. Где ваша мамка? Старшая девочка ответила:

― Дёма.

― Дома, — перевела старуха. — А где дома? Здесь али в селе?

― Она не десь, — вновь ответило дитя.

Видно было, что оно исполняло наказ своего отца, не хотевшего, чтобы прохожие беспокоили больную. Она, конечно же, находилась в хижине, хотя окна были затворены — быть может, чтобы ей не вредил вечерний речной ветер. Супруг её, по всей видимости, совсем недавно ушёл на соседское поле, дабы заняться там небольшою дополнительною работою, и не то запамятовал, не то счёл излишним запереть калитку своего огорода.

Старая Хадула спросила опять:

― Так она в селе, ваша мамка? И как же вы тут совсем одни?

― Батюска десь, — сказала малютка.

― Где?

― Там, — показала девочка.

― И что он там делает?

Дитя пожало плечами. Оно не знало, что сказать. Наконец, промолвило:

― Аботает.

― Как тебя зовут, дочка?

― Меня? Мсуда. (Мирсуда)

― А твою сестру?

― Тула. (Аретула)

Франкоянну подумала:

• Закричат, небось… Услышат их? Да кто услышит!.. Нужно поторапливаться,
• добавила она про себя, — Этот-то, как его там, сейчас воротится, потому как стемнеет, и ему ничего не видать будет там на поле… И уходить надобно как можно быстрее, чтобы он меня не заметил, как до сих пор не замечал.

Какое-то мгновение она медлила, чувствуя ужасную борьбу внутри себя.

Затем сказала себе почти вслух: “Смелей!.. Решайся.”

И, схватив обеими руками двух девочек, с огромной силой толкнула их. Раздался громкий всплеск.

Два маленьких создания барахтались в водоскопе.

Старшая девочка испустила пронзительный крик, отозвавшийся эхом в безлюдии вечера.

― Ма…!

Природное побуждение заставило Франкоянну обратить лицо к белой хижине, к которой до сих пор она была повёрнута задом.

Одновременно она и порывалась уйти, и косилась краем глаза на водоскоп, чтобы понять, продолжалась ли ещё агония.

Она подхватила свою корзинку, которую перед тем поставила наземь, и отошла на пару шагов.

Два маленьких создания бились в воде. Младшая уже пошла ко дну. Старшая ещё боролась.

Через  несколько  мгновений  старуха  услышала  позади  себя  стук открывающейся двери и слабый голос.

Она обернулась. Дверь хижины была отворена. Больная женщина, мать двух девочек,  бледная  и  закутанная  в  шерстяную  простыню,  похожая  на привидение, стояла в дверном проёме.

― Что такое? — сказала в ужасе хворая женщина.

Тогда Франкоянну, стоявшая в двух шагах от водоскопа, с превеликой готовностью бросила только что поднятую корзинку и побежала вперёд, подпрыгивая и крича:

― Дети!… Дети!… Упали в воду!… Гляди!… Куда ж вы смотрите, христиане?.. Как же так?.. Оставляете детей одних у водоскопа, а там воды полно!.. Слава Богу, я тут была! Зашла вот сейчас… Бог меня послал!

И сразу же, нагнувшись и торопливо скинувши платье, оставшись в так называемой “маллине”, разновидности рубахи, и отшвырнув истоптанные грубые башмаки, так что показались носки, дырявые на пятках, она тяжело, с громким всплеском, бросилась в водоскоп.

Больная женщина издала короткий вскрик и стала торопливо спускаться по двум или трём каменным ступенькам крыльца, оступаясь и едва держась на ногах от слабости. Раньше, чем она успела приблизиться к водоскопу, Янну ухватила младшую девочку и медленно вытянула её наружу, следя за тем, чтобы головка и рот оставались под водою. Затем, подняв маленькое тельце, она положила его на каменный край, наклонилась и ухватила вторую девочку, старшую. Старуха держала её за подол платья и за ногу, и, пока она тащила

тело, голова девочки оставалась опущенной вниз, — оставалась в воде так долго, как только было возможно.

Наконец, подоспела мать, и Франкоянну решительно вытянула тело наверх.

Затем она положила его подле другого тела.

Два крохотных создания не подавали признаков чувств.

С усилием Франкоянну отыскала, пошарив ногами в воде, находившийся в южной части слив водоскопа, перекрытый широкою доскою с длинной ручкой, похожей на копьё, и, оперев ступню на эту выемку в стенке, с трудом поднялась на край, вся промокшая.

― Вишь! Я-то не подумала! — нарочито заявила Франкоянну. — Надобно было рычаг-то потянуть, затычку вынуть, чтобы разом вся вода ушла, пока не утопли девочки, бедняжечки!

И вправду, об этом она вовсе не думала. Но иногда и искренность бывает лицемерной.

Франкоянну отряхнула насквозь промокшие подолы своих одёжек и, бросая взгляд на два бесчувственных тела, начала говорить со страстью и знанием дела:

― Повесить надобно вниз головою!.. Камышом похлестать, чтобы сблевали!.. Хорошо, что вода пресная… Где ж твой муж-то, христьянка?.. Разве ж так оставляют малюток, без надзору играть в водоскопе?.. Слава Богу, я проходила! Господь меня послал… С Анагироса шла, с оливняка… Хорошо, в огороде калитка была открыта… Где муж-то твой? Где? Как вхожу в калитку, слышу плюх! Бегу… И что ж вижу! Не успела… Я ж и не знала, что ты здесь… Думала, ты в селе… Я слыхала, что ты хвораешь… Как же я напужалась!.. Теперича повесить вверх ногами, да быстро! Не думаю, что они совсем утопились… Да где ж он… муж-то твой? Где он?

И, схвативши с силой одно из тел, меньшее, относительно которого старуха была почти уверена, что оно было уже мертво, она перенесла его под дерево, чтобы подвесить вниз головою, как говорила.

― Есть верёвка?.. А, вон, вижу верёвку с камышинкою! Хорошо, сгодится.

Она нетерпеливо указывала больной женщине, чтобы та принесла ей камышинку, с которой недавно играли две девочки.

Женщина, с кружащейся головою, растерявшаяся, сплетающая руки в ужасе, в тревоге, в ошеломлении, слабым голосом спросила:

― Да где ж их отец?

― Меня спрашиваешь? — отозвалась Янну.

― Не кликнешь его?.. Не могу я кричать, силушек нет, христьянка… Быть может, он в поле, внизу.

Франкоянну, временно оставив маленькое тело на земле, пробежала пару шагов, взяла камышинку с бечевою и пыталась распутать или разорвать её, чтобы привязать ею ноги маленькой утопленницы к ветви черешневого дерева и подвесить тельце головою вниз.

Вместе с тем, отвечая на просьбу женщины, она крикнула грозным, странным голосом:

― Яннис!.. Яннис!

Крик разнёсся по всей долине. Но Яннис не появлялся. Янну обвязала ноги девочки и стала пробовать её подвесить, одновременно повторяя свой возглас:

― Яннис!.. Ты где?.. Иди сюда!.. Дети в водоскоп упали!..

«Хорошо, что не идёт», говорила она про себя.

― Что ж он, не слышит, что ль, христьянин этот? Такой жадный до работы, что ль? Стемнело уже… Яннис! Яннис!..

Тут же она осознала, что выдаёт себя, поскольку женщина не сказала ей напрямую, что Яннис работал в поле, но только она сама увидала его там, а если кто-нибудь и рассказал ей об этом, то одна лишь утопшая девочка. Поэтому она добавила:

― Да где ж он… В поле, ты говоришь?.. И что ж он там делает? Кто ж туда побежит, христьянка? Ты женщина хворая… Яннис!.. Яннис, ты где?

Наконец, послышался голос, донёсшийся из-за крайней изгороди, издалека.

― Что такое?.. Кто кричит?

― Бегом, Яннис!.. Дочки утопились! — с огромным усилием прокричала больная женщина.

Через минуту прибежал Яннис.

Франкоянну к тому времени успела подвесить маленькое тельце, затем подняла и второе тело, принадлежавшее старшей девочке, и ощупала его обеими руками, желая убедиться,  что она была мертва. И вместе с тем она бросала косой хитрый взгляд на несчастную мать, бледную и дрожащую под

своею белою шерстяной простынёю, и трясла головой, невольно сострадая этой женщине.

Увидев издалека бегущего отца, садовника, она перевернула тело вниз головою и некоторое время держала его, растерянная и объятая ужасом.

― Что такое?.. Что случилось? — крикнул в крайнем неудоумении Яннис.

― Вот! Слава Богу, я тут оказалась! — прокричала в ответ Франкоянну. — С Анагироса шла, с корзиной… Хотела дать тебе травы какой-нибудь, что я сегодня в овраге набрала, чтоб ты сделал лекарство своей жене!.. Потому как я слыхала, что она хворает… Хорошо, калитка была открыта!.. Захожу… И тут слышу, плюх!.. Как же я перепужалась! Девчурки-то, с камышом играли, да упали в водоскоп… Я так поняла, разругались, кому камышинку держать, чтобы рыбу ловить понарошку… Малая хотела отобрать камышику у старшой… А старшая толкнула малую, и, видать, уронила в воду, а малая уцепилась за старшую да утянула за собою в водоскоп. (Франкоянну на ходу, в порыве вдохновения, придумала это объяснение.) Ах!.. Напужалась же я… Слышу — плюх!.. Хорошо, я тут была! Бог меня послал… Да разве ж можно так оставлять, христьяне, малых детей играть у водоскопа, где воды полно!..

Яннис, увидевший в бледных сумеречных лучах два бесчувственных тела, дёргая себя за волосы и кусая кончики пальцев, отвечал:

― Ох!.. Грех какой! Ты права, христьянка!.. Ах… да что ж такое-то!.  А я-то внизу в поле был, траву драл… и всё не мог успокоиться, дурень… Ровно червь меня грыз!.. И не подумал же, что водоскоп полный. А ведь чуял страх, подозревал что-то… Всё хотел бросить прополку и побежать обратно в огород… Так и думал, что-то мне рогатый готовит, что-то мне умышляет… А не смог работу бросить, дурень!.. Ох, во всём твоя правда, христьянка! Ах! Ах, грех какой!..

И, полный тревоги, садовник принялся помогать, используя сподручные средства против утопления, кои советовала многоопытная Франкоянну.

Старая Хадула вынуждена была провести всю ту ночь в хижине, где испытала  все  редчайшие  и  неописуемые  чувства  убийцы,  внезапно преобразившегося  в  лекаря  своих  собственных  жертв.  Несмотря  на  все подвешивания и притирания, к которым она прибегала, девочки умерли. Утром Яннис побежал в городок, чтобы известить власти, а Франкоянну осталась  присматривать  за  хворой  матерью,  бьющейся  и  рыдающей,  и исполняла обязанности утешительницы, близкие к врачебному ремеслу.

Мировой судья и “замещающий полицейского” заседатель прибыли на место. На допросе Франкоянну рассказала о своей вчерашней прогулке и о случайном появлении в огороде. Затем она повторила почти слово в слово то

же самое, что сказала отцу двух девочек: “Малая хотела отобрать камышинку у старшой. А старшая толкнула малую, и, видать, уронила в воду, а малая уцепилась за старшую да утянула за собою в водоскоп.”  Очевидно, это было догадкой допрашиваемой: ведь едва она переступила порог калитки, как услышала  “плюх!”  и  не  успела  предупредить  несчастье,  только  “сильно напужалась”.

Приехал временный фельдшер, господин М., осмотрел трупы и составил своё заключение: было ясно, что две девочки захлебнулись от падения в воду.

Никаких улик и подозрений против Франкоянну не было. Некий священник пришёл и отпел два маленьких создания в церквушке святого Антония; там же их и похоронили, среди кустарников и фисташковых деревец, у северной стены храма.

Х

Миновали  пасхальные  праздники.  На  Фоминой  неделе  старая  Хадула, взявши в помощницы свою младшую дочь, Криньо, стирала в просторном дворе кир-Александроса Розмаиса, пожилого местного старосты, бывшего её кумом и крестившего едва ли не всех её детей. В крытой части двора, так называемой масляне10, рядом с огромным деревянным тарапаном, весьма похожим на Ноев ковчег, как его изображают, и близ колодца, где расцветающая исполинская шелковица простирала свои крупные, покрытые зеленью ветви, словно давая крест-накрест  благословение  достойным  и  недостойным,  маленький  сад, огороженный деревянным тыном, распускал многокрасочные пьянящие цветы в росе сладкости и неге очей для всех тварей Божиих; подле небольшой печки с каменною цистерною для мезги находилось объёмистое, глубокое корыто Франкоянну, рядом с ним — другое корыто, принадлежавшее Криньо, и без устали обе они вот уже два дня мыли, стирали, полоскали, развешивали, сушили, собирали — и ещё не успели закончить свою славную работу.

На второй день Франкоянну сильно помешали беготня, шум и проделки гурьбы маленьких ребят и девчушек, проникших во двор и поднимавших там суматоху. Почти все дети округи, десять или пятнадцать числом, ворвались во двор, носились туда-сюда, прыгали, гонялись друг за дружкою по тарапану, играли в прятки, наклонялись к колодцу, точно Нарциссы, чтобы посмотреть на свою тень в воде, рискуя свалиться вовнутрь; они издавали громкие нечленораздельные возгласы, как Эхо, девочки прятались за тарапаном, в тёмных закутках, куда их влёк потешный страх — и всё это с превеликой детской бесцеремонностью и назойливостью, не давая трудолюбивой старухе и её дочери спокойно заниматься своим делом.

В просторном дворе было две калитки, большая и маленькая. Обе их Янну запирала снова и снова, на засов или на щеколду, надеясь обрести спокойствие; вскоре  обе  вновь  оказывались  открытыми:  оттого,  что  и  жильцам  часто требовалось выйти или войти, и другие люди, помимо детей, приходили с улицы,  —  родственники  или  друзья  семейства.  Она  выразила  свою озабоченность почтенной старухе, хозяйке, и та несколько раз отругала детвору, но без малейшего успеха. Пожаловалась она и двум соседкам, матерям нескольких шумевших ребят. Те отвечали ей, чтобы «за собой глядела, а чужим житьём не командовала».

Ближе к полудню Янну послала Криньо домой за хлебом и за фавой11, которую пообещала сварить Амерса, — у неё, всегда имевшей под рукой свой ткацкий стан, не было обыкновения принимать участие в стирке и прочих надомных работах, — дабы пообедать.

Франкоянну ненадолго осталась в одиночестве, продолжая стирать. Во дворе в этот час находились лишь две или три девочки, которые, однако же, шумели ничуть не менее мальчишек. С тех пор, как в селе устроили женскую школу, девочки успели изрядно расхрабриться. Грамоте госпожа учительница обучала их мало, рукоделию ещё меньше, но только наставляла их «быть смелее» и не вести себя «как зашуганные» и «как из леса», да провозглашала, что наступила пора «эмансипироваться».

Франкоянну бранила их, но те не слушали. Мало того, одна девчушка, едва семи лет от роду, дочка соседки Пропантины, Ксенула, начала передразнивать старуху шутовскими движеньями рук и гримасами рта.

В какое-то мгновенье две другие девочки убежали прочь со двора, Ксенула же, оставшаяся, склонилась над колодцем и пыталась хворостиной дотянуться до воды, чтобы взбаламутить её. Наклонялась она упорно, но хворостина была слишком коротка и до воды не доставала.

• Ну! Господи, хоть бы ты внутрь свалилась, Ксенула! — произнесла со странным смешком Франкоянну. — Вот бы своей мамке жизнь облегчила!
• Ну! Хоспяди, фоть бы ты внутль сфафилась! — передразнила Ксенула, изображая голос старухи. — Фот бы фоей шавке зизнь офлехсила!

Она привстала на цыпочки и нагнулась опять, ещё сильнее, чем прежде.

Устье  колодца,  прямоугольное,  было  огорожено  досками  различной ширины, так что боковины не имели одинаковую высоту. Маленькая доска, через которую перевешивалась Ксенула, была ниже трёх остальных, — ветхая, скользкая, изъеденная трением верёвки с ведром, которым черпали воду, со ржавыми гвоздями, гнилая и шатающаяся. Наклоняясь, девочка полностью облокотилась,  переместив  вес  своего  тела  в  левую  руку,  об  эту  доску, поскользнулась, доска подалась, оторвалась с одного конца — и Ксенула упала вниз головою в зияющее устье колодца. Раздались сдавленный крик, удар, а затем громкий всплеск воды.

До поверхности воды от края колодца было около сажени с половиной, глубина же воды, надо думать, достигала сажени.

По природному побуждению Франкоянну хотела было закричать и ринуться на помощь. Но крик она сама задавила у себя в гортани, не дозволив ему вырваться, а движения отказали ей и тело её застыло. Странная мысль пришла ей на ум. Стоило ей, почти в шутку, пожелать, чтобы девочка упала в колодец, как это случилось! Стало быть, Бог (дерзала ли она так подумать?) внял её просьбе, и теперь не было нужды прикладывать свою руку: достаточно было пожелать, чтобы желанье было услышано.

Мгновение спустя старуха приняла решение подойти к устью колодца, наклониться и заглянуть вовнутрь. Она увидела агонию маленькой девочки, трепыхавшейся в воде, и сказала себе, что, ежели захотела бы, и то не смогла бы её спасти. Но, разумеется, ежели утонет… обвинение падёт на неё! Звать на помощь было теперь поздно. Для того, чтобы спасти малютку, могло быть и поздно, но для того, чтобы показать свою невиновность, вероятно, поздно ещё не было. И всё же она не решилась закричать. Было бы лучше, если бы она сделала это немедленно. Но какое же невезение! Какой грех на душу! Если бы Криньо сейчас была здесь, как это было бы кстати! Та, конечно, могла бы спуститься босою в воду — ведь в колодце, как это обычно бывает, имелись ступеньки во внутренних стенках, выемки в каменной кладке, хотя, может быть, очень опасные и скользкие, — и вполне возможно, что Криньо удалось бы спасти девчушку. Теперь же оставались лишь отчаяние и смерть!

В тот момент Франкоянну забыла свою первую мысль — что Господь пожелал, дабы её просьба была исполнена и девочка утонула. Затем это соображение вновь пришло ей на ум — и она непроизвольно рассмеялась горьким смехом.

Во мгновение ока она поняла, как нужно было поступить.

— Пойду-ка я домой, — сказала она про себя. — Притворюсь, раз уж Криньо припозднилась с возвращеньем, — может статься, обед ещё не готов, — что больно проголодалась и решила якобы поесть в доме вместе со всеми, чтоб избавить заодно и Криньо от лишнего труда, чтобы ей еду не таскать.

И она торопливо, отнеся корыто с недостиранною одеждою за тарапан, в большой деревянный амбар, заперев его и положив ключ себе в карман, выбежала со двора через маленькую калитку, затворила её снаружи на щеколду и удалилась.

ХI

Когда тело Ксенулы вытащили из колодца, утопленное и мёртвое, старая Хадула потеряла покой, и леденящий страх начал обуревать её… Она говорила себе, что теперь, хоть она и была невиновна, спастись уже было нельзя.

И действительно, власти начали что-то подозревать. Совпадение того, что старуха оказалась свидетельницей утопления двух дочек Янниса Периволаса в Бабкиной пади, где во всём деле, — хотя никаких улик или косвенных указаний не было обнаружено, — оставалось <нечто> странное и загадочное, и того, что та же самая старуха находилась во дворе старосты Розмаиса, когда тонула в колодце маленькая Ксенула, дочь Пропантиса, вызвало смутные подозрения у мирового судьи, и он обратил на это внимание заседателя, «замещавшего полицейского». Заседатель же, который, будучи общественным обвинителем, ограничивался лишь тем, что выступал в уголовном суде, говоря «судя по свидетельствам, данным свидетелями, похоже, что обвиняемый виновен», или

«похоже, что невиновен», а на протяжении всего остального времени не предпринимал  ничего,  чтобы  развернуть  какую-либо  деятельность  или поупражняться в красноречии, отвечал просто: «коли мировой судья сказал, значит, так и есть, и мне тоже так кажется». И тогда они оба решили допросить старую  Хадулу,  вдову  Иоанниса  Франкоса,  со  всею  строгостью,  а  при необходимости арестовать.

На первом допросе, проведённом по горячим следам прямо на месте происшествия, — тогда у мирового судьи и у полицейского ещё не возникло ясных подозрений, или они ещё не объявляли о них друг другу (так что потом согласие  одного,  как  водится,  удесятерило  уверенность  другого)  — Франкоянну невозмутимо изложила уже известные события, за исключением их внутренней психологии: что, дескать, когда она стирала, «и перевалило уж за полдень, и она проголодалась, а дочь её, Криньо, пошла в дом принести обед, да вроде как припозднилась, а она совсем уж хотела есть, — да и эта толпа её утомила, девчурки и ребятишки, которые всё кверху ногами перевернули со своими играми и шалостями во дворе, и носились взад-вперёд по масляне, и вокруг тарапана, и подле колодца; а на разумные её замечания они, баловники, всё дразнились и выводили её из себя, так что под конец она совсем уж потеряла терпение — всё вышесказанное подтвердила и Криньо, её дочь, — и тогда, измаянная и едва держащаяся на ногах от голода, она решила пойти домой, дабы пообедать там вместе со всеми, а попутно избавить и Криньо от лишней заботы с тасканьем еды, чтобы и та могла немного успокоиться и передохнуть. Так она вышла со двора и затворила калитку на щеколду. Когда же, после обеда, примерно час спустя, она вернулась во двор вместе с Криньо, то поначалу ничего не заподозрила и вновь принялась за работу. Детский гам к тому времени уж поутих. Но когда понадобилось зачерпнуть воды из колодца,

«цепня» Криньо, то бишь бадья, ударилась о твёрдое тело, и Криньо в изумлении и страхе кликнула мать. Тогда-то они вместе и обнаружили труп маленькой девочки, плавающий, или, вернее, уже утонувший в воде.»

Криньо была совершенно искренней, подтверждая всё сказанное. Мировой судья  благосклонно  выслушал  её  показания.  Но  матери  её  он  состроил гримасу. Эта гримаса — эта «рожа» мирового судьи — совсем не понравилась Франкоянну, ибо она обладала немалым опытом, и тогда страшная тревога обуяла её.

В доме Трахилены, её дочери, куда она зашла незадолго до захода солнца, старуха  не  переставала  беспокойно  выглядывать  в  окно.  Взгляд  её  был устремлён к её собственному маленькому жилищу, которое, хотя и находилось не  напротив,  а  сбоку,  было  всё-таки  различимо,  поскольку  выдавалось относительно малочисленных стоявших по соседству домов на несколько локтей в сторону улицы. Янну то и дело выглядывала в окно, но ничего не видела. Дочь её, Дельхаро, заметила её тревогу и стала выглядывать в окно так же, как мать. Когда солнце уже заходило, она вдруг окликнула старуху с затаённым ужасом:

• Матушка! Матушка!
• Что такое?
• Ступай погляди!
• Чего?
• Двое регулярных встали и смотрят чего-то у двора, у вашего дома…

Старая Хадула поднялась и увидела то, чего боялась. Двое «регулярных», сиречь жандармов, как во времена её сына Мороса — когда тот, около пятнадцати лет назад, протащил за волосы по каменной мостовой свою мать и ударил ножом сестру, — стояли в ожидании, хищно поглядывая на дом.

Франкоянну увидала их и убедилась, что ей угрожала огромная и совсем близкая опасность.

• Надо мне в горы бечь, доча! — сказала она внезапно. — Коли успею!
• Зачем, матушка? — спросила в волнении Дельхаро.
• Зачем… Ищут меня, заарестовать хотят.
• Правда?.. Ты, что ль, бросила дитя в колодец, матушка?!
• Нет, как Бог свят!.. Этого я не делала, — сказала Франкоянну.
• Тогда за что же?..
• Молчи!..

• Грехи тебя гонят, матушка, — сказала опасливо Дельхаро.
• Молчи! Рехнулась? — ответила злобно мать, заподозрив какой-то намёк в тоне голоса своей дочери.

—Да  что  мне  сказать-то,  горемычной!  —  промолвила,  сплетая  в замешательстве руки, Дельхаро.

• А! Таких слов не говори! Нет! Негоже так говорить! И она грозно направилась к лестнице, чтобы уйти.
• Ты куда, матушка?
• В горы, говорю тебе!.. Принеси мне сухарей.

Дельхаро кинулась открывать ларь и вынула оттуда немного сухарей.

• Дай мне и мою корзину… и ножик… — в крайнем нетерпении повторяла Франкоянну. — И одеяло шерстяное положи… и платок мой… и обутки старые… Принеси мою клюку… где она, поищи!

Дельхаро, молча и с предельным терпением, пыталась управиться со всеми этими приготовлениями.

• Куда ж ты пойдёшь, матушка? — наконец повторила она, плача. — Ох! Сердце захолонуло!
• Не реви!.. Где-нибудь спрячусь, в дыре какой-нибудь… А вы тут чтобы мне тихо, смирно сидели! Покуда не пройдёт гнев Божий…

И, подхватив свои клюку и корзину, она бесшумно спустилась вниз.

Перекрестилась.

На третьей ступени лестницы она вдруг замерла и, оборотившись к Дельхаро, сказала ей:

• Ты знаешь, чего сделай?.. Я по верхней дороге пойду, чтоб улизнуть, чтоб не заприметили меня, собаки… А ты в это время беги-ка домой… прикинься, будто не видишь их, регулярных-то, и крикни Амерсе с улицы: «Амерса, мать дома?..»

…Нет, не говори «мать дома»… кричи так: «Амерса, как там матушка, полегчало ей? Поднялась ли?.. В постели ещё?»  Чтоб они поверили, будто я в доме и хвораю… Чтоб не заподозрили чего да не погнались за мной, собаки!.. Беги же, ну!

Чуть погодя она добавила:

• Будьте здоровы… и до свиданьица!

Немедля Дельхаро выскочила прочь, стремительно, лёгкою походкою, и направилась к материнскому дому, дабы исполнить поручение.

Франкоянну двинулась по верхней дороге, ведшей в местечко Котронья, быстрым шагом. К последнему отзвуку своего «до свиданьица», обращённого к дочери, она непроизвольно прибавила про себя с горькой насмешкою: «Или с вами тут свидимся — или с вашим братцем свижусь в тюрьме — или на том свете свижусь с вашим батькой… да, пожалуй, последнее из трёх вернее всего!»

Пока она подымалась, тяжко дыша, по каменистому склону холма, внутри себя она повторяла: «Помоги, Божья матерь, пущай я и грешница». Затем промолвила в глубине души: «Не со зла я это сделала.»

Едва пройдя несколько шагов посреди последних редких домишек городка, на утёсах, и начав спускаться к берегу, Франкоянну увидала Кирьякоса, полицейского пристава, в феске с короткою кисточкою, или «галипой», как её называли, с тёмно-русыми подкрученными усами, держащего в руке короткую дубинку, на которой, как на скитале12, виднелась надпись «Власть Закона». Сопровождаемый старым отставным военным в мундире, он шёл по боковой улочке,  направляясь  к  берегу,  куда  спускалась  и  Франкоянну,  и  вскоре непременно догнал бы её или оказался бы у неё за спиною.

Может статься, что появление в том месте Кирьякоса с отставным военным было  случайным.  Но  виноватая  женщина,  завидев  их,  взволновалась  и убыстрила шаг. Более того: ей показалось, что и они сделали то же самое.  .

Тут Янну, уже спустившаяся на берег, на своё везение увидела перед собою отворённую дверь дома, весьма хорошо ей знакомого, и, не раздумывая ни мгновения, перешагнула через порог. Едва войдя, она в смятении заперла дверь на засов и на щеколду.

• Марусо, ты наверху? — позвала она тихим, но свистящим голосом, подымаясь по лестнице.

Невысокая румяная женщина появилась в двери одной из комнат и встала перед нею, — с улыбкой, но и с беспокойством во взгляде.

• Какими судьбами, тётя Хадула? — спросила она.
• Не расспрашивай, деточка… Большая беда стряслась, — начала говорить Янну.

Затем она спросила встревоженно:

• Кир-Анагностис не тут ли?
• Нет, нету его: не приходит он так рано, в кофейне он… Ах! Тётя Хадула, а я- то всё думала, как бы домой к тебе зайти, рассказать новости…
• Никак узнала?
• Сейчас ввечеру хозяин говорил с нашим кумом, с Эмеритисом — он заходил покурить трубку и потолковать, как у них в обычае.
• И что ж они говорили?
• Мировой судья с полицейским арестовать тебя хотят… Жандармов послать собирались… Подозревают тебя за девчушку, что вчера в колодце утопла.
• О! Пропади оно пропадом…
• И я всё думала зайти, рассказать тебе, чтоб ты спряталась, коли сможешь… Но тут-то ты как очутилась?

Франкоянну рассказала, как после вчерашнего допроса, когда ей стало ясно, что мировой судья «взял её на прицел», она испугалась, не попасть бы ей в беду понапрасну, и как из дома своей дочери, Дельхаро, куда она случайно зашла нынче вечером, она увидала жандармов, наблюдавших за её собственным домом;  как  она  решила  бежать  в  горы;  как  спускалась  сюда,  на  берег, намереваясь свернуть на потайную горную тропинку за Котроньей, и как повстречала  пристава  Кирьякоса  с  каким-то  стариком-«регулярным», следующих за нею, но по Божьему промышлению оказалась рядом с домом Марусо, которая хорошо и с давних пор знает «про её мытарства», — не преминула она добавить, — и, обнаружив дверь отворённою, поспешила войти вовнутрь, дабы найти убежище.

• Я дверь замкнула изнутри, деточка… со страху, что я могла поделать! На роду мне было написано горе хлебать, вот и хлебаю… Марусо, родненькая, сделай милость, выглянь-ка тихонько, тихонько, через вон те ставни… Погляди, Кирьякос внизу аль ушёл?

Марусо подошла к указанному окну и выглянула на улицу. Затем она вернулась и промолвила:

• Там они, поодаль… Стоят на улице с каким-то стариком, военным… С нашим соседом разговаривают, с рыбаком, с Франкулисом…
• Никак сюда смотрят?
• На берег смотрят, на песок.

Старуха была охвачена ужасом и поднесла руки к лицу, точно хотела дёрнуть себя за волосы или расцарапать себе щёки.

Маруса сжалилась над нею.

• Ты присядь лучше, тётя Хадула… Не боись… всё минет, всё пройдёт… Садись, я тебе кофию сварю попить.

Янну, помедлив, опустилась на какую-то низкую лавку у дверей кухни, где происходила беседа.

Дом  выглядел  принадлежавшим  состоятельной  семье,  со  множеством комнат и порядочной меблировкой.

• Ты мои-то дела позабыла, что ли, тёть-Хадула?.. — спросила загадочно Маруса, и лицо её запунцовело пуще прежнего. — Ты припомни-ка, сколько я страху натерпелась, через какие мытарства прошла! Спасибо тебе, помогла ты мне тогда! Так и твои беды пройдут.
• Я и говорю, про мои мытарства ты всё знаешь! — скромно отозвалась Франкоянну.
• То мои мытарства были, — поправила честная Марусо.

Вскипятив кофе, она наполнила чашку.

• Хозяин мой с минуты на минуту вернётся… Ты пей кофий. На вот и хлебушка помакать, — добавила она, отрезая толстый ломоть хлеба.

Старуха стала макать хлеб в чашку и без удовольствия жевать.

• Дай Бог тебе здоровья, — говорила она. — Кусок в горло нейдёт, деточка… От расстройства… Ровно яд во рту.

Затем она произнесла:

• Не почти за труд, выглянь ещё разок в окошко… Кирьякос ещё там?

Маруса повиновалась.

• Там, тётя Хадула… Всё с Франкулисом беседует.
• И куда же мне пойти?.. А ну как отец твой вернётся?.. Солнце уж село… смерклось уже… темнеет.

Маруса на мгновение задумалась, а затем сказала:

• Большой долг у меня перед тобой, тётя Хадула… Разве ж я забуду!

• Помнишь? — спросила, невольно ухмыльнувшись, старуха.
• Как же тут позабудешь? Всё, что могу, для тебя сделаю.
• Дай Бог тебе здоровья.
• Думается, лучше всего будет, коли я тебя на ночь тут спрячу, сейчас, покуда хозяин не пришёл.
• Где?
• Внизу, в маленьком подклете, на софе… поняла?
• А! — сказала Франкоянну, словно что-то припоминая.
• А за полночь, когда кочет прокричит…
• Что?..
• Как светать начнёт, когда захочешь…
• Ладно!
• Как захочешь, встанешь и ступай, куда тебе Бог покажет.
• Так и быть! — промолвила со вздохом старуха.

—А завтра ночью, коли не найдёшь местечка поукромнее и повернее, приходи, брось мне камушек вот в это окно, или на маленький балкончик, который к морю, я спущусь, отворю тебе и спрячу тебя опять в подклете.

• Ладно!.. Но ты глянь, Кирьякос не ушёл?

Маруса вышла из-за перегородки, приблизилась к смотревшему на улицу окну, задержалась подле него ненадолго, потому как уже стемнело и она не могла ясно различить, что происходило снаружи, и воротилась.

• Не ушли… там они, все трое.
• Одного я не пойму, — сказала Франкоянну задумчиво. — Увидал ли Кирьякос, как я сюда входила, али нет… Ежели он меня не видал и не меня караулит, лучше бы мне уйти, не чинить вам беспокойства.

Эти слова старуха говорила вполне искренне. Ей было тяжко; она жаждала горного воздуха. Она чувствовала, что там обрела бы свободу, и надеялась, что вместе с нею нашла бы и укрытие.

• Как бы оно ни было, нельзя тебе сейчас уходить, — сказала Маруса, становившаяся всё радушнее от согревавших её воспоминаний. — Пережди, тётя Хадула, эту ночь в подклете, дай и мне повспоминать прежние беды. Кабы знать, не привидятся ли во сне сегодня?
• Так-то оно  теперь  и  вспоминается,  деточка,  —  сказала  с  лукавым простодушием старуха. — Ах! В каждом грехе своя сласть.
• Верно!.. Но под конец сколько горести! — дополнила печально Марусо.

Дом  состоял  из  двух  зданий.  Помимо  господской  части,  существовал небольшой  северный  флигель,  где  располагалась  кухня,  а  под  кухнею находился «маленький подклет». Туда-то, через лаз и по узкой лесенке, поспешила отвести Маруса свою гостью, пока не воротился кир-Анагностис, хозяин. Затем она принесла ей хлеба, кусок варёного мяса, оставшийся от обеда, сыру, воды, стакан вина, и устроила её на софе в маленьком подклете, служившем кладовкою для разной домашней утвари. Она постелила ей старый килим13, потёртое шерстяное одеяло, куцую простыньку, положила жёсткое зголовье, набитое льняной кострой, и пожелала ей доброй ночи и «лёгких снов».

Лёгкий или тяжёлый, сон Франкоянну не мог быть ни безмятежным, ни приятным посреди стольких треволнений и такого страха. Но обстановка заставила  её  почти  позабыть  о  происходящем  и  о  своём  чудовищном положении, предавшись мечтательным воспоминаниям о минувшем. То, что Янну скромно назвала «своими мытарствами», а Маруса искренне считала своими собственными «мытарствами»  и «бедами», произошло восемь или десять лет назад.

Бездетный кир-Анагностис Бенидис взял Марусу в приёмные дочери и воспитал её во всей строгости, на какую только была способна его супруга, умершая пятнадцать лет назад. Господин Бенидис был в оны дни виднейшим человеком в своих краях. Он успел побыть местным старостой до начала Восстания, уполномоченным на первых Собраниях в Трезене, в Пронойе, в Аргосе и т.д., городским головой перед принятием Конституции. Затем, после Конституции, он служил высшим чиновником в разных местах. Марусу, евреечку,  а  по  мнению  других  —  турчаночку,  он  удочерил  почти  в младенческом возрасте и крестил.

Впоследствии, когда, уже в недавние годы, он вышел в отставку и вернулся в родные места, то выдал её замуж за одного из своих племянников отписал ей в приданое  маленький  флигель,  в  подклете  коего  находилась  сейчас Франкоянну,  приличные  земельные  угодья  и  немного  наличных  денег, пообещав оставить в наследство и господский дом, и всё прочее, что осталось бы после его смерти.

Зять же, народивший с супругой одного ребёнка, всё время пребывал в разъездах. Он служил боцманом на кораблях. То был известный моряк, но повеса и мот. На сей раз его возвращение на родину откладывалось вот уже три года. Между тем старый кир-Анагностис овдовел, и падчерица в отсутствие мужа прислуживала в доме приёмного отца, как привыкла с детских лет. Супруг временами писал ей письма, обещая вернуться, но не возвращался. Дочке Марусы уж исполнилось четыре года, но отец ни разу не повидал дитя, а дитя не знало облика своего отца.

В ту пору, благодаря развитию торговли и путей сообщения, нравы в маленьком, отдалённом местечке начали несколько раскрепощаться. Гости, прибывающие из других, «более культурных», областей Греции, — будь то правительственные служащие, будь то торговцы, — несли новые, вольные воззрения  на  любой  счёт.  Стыдливость  и  застенчивость  они  называли глупостью,  воздержанность  и  благоразумие  —  простофильством. Распущенность и разврат назывались у них «вещами естественными». Маруса же, не бывшая местною уроженкою, изначально не отличалась особыми строгостью и целомудрием: некая доля легкомыслия в ней была.

На острове находились тогда: некий секретарь мирового суда, холостяк, в фустанелле;  некий  секретарь  портового  управления,  в  портках,  чиновник финансового  ведомства,  молодящийся  старикашка;  некий  жандармский вахмистр,  фатоватый,  с  тонкой  талией  и  завитыми  усиками;  некий таможенник, чей доход втрое превосходил его же собственное жалованье; наконец, двое-трое агентов иностранных торговых домов и другие приезжие. Все они водили дружбу ещё с парой-тройкой молодых коммерсантов, франтов, чья речь была пересыпана множеством древнегреческих «мудрёностей» и

«любезничаний». С этими последними вынуждены были частенько общаться многие местные женщины, в том числе и благоразумные, по причине своих неизбежных и нескончаемых покупок, от которых женский мир не избавится никогда.

Избегнуть всех ловушек, разбрасываемых у неё на пути, всех осадных машин, расставляемых у её стен перечисленными деятелями, Марусе не удалось: спустя некоторое время, в отсутствие супруга, она забеременела. Поняла это она лишь на третьем месяце. Но ещё до того, как она обнаружила свою беременность, вся округа, как водится, уже прознала о сём событии — быть может, даже раньше, чем оно произошло. Один лишь кир-Анагностис пребывал в неведении. «Ему хоть плюй в глаза», — сказала тогда ехидная Коккица, одна из соседок, — «всё божья роса».

Находились и злые языки, поговаривавшие без малейшего на то основания, что кир-Анагностис, как и следовало ожидать, прибегал к древнему методу Давида  и  посредством  юного  дыханья  и  горячей  крови  рассчитывал

«омолодиться». Но пресловутая Коккица с парочкой соседок, переговариваясь шёпотом и тихонько пересмеиваясь между собой, утверждали, что, якобы,

«ребёнка-то зачали на паях»: голова, дескать, будет от секретаря, что ходит в фустанелле и в огромной феске с длиннющей кисточкой, талия, конечно же,

выйдет от волокиты-вахмистра, одна нога (в яме!) от старого хрыча в портках, одна  рука  (загребущая!)  от  таможенника,  а  другая  рука  (хваткая!)  —  от галантерейщика с «мудрёностями».

Упомянутая Коккица первою получила секретное приглашение от Марусы (заметим, что последняя, хотя и казалась простодушною, сообразила, что Коккица уже давно питала некие подозрения, и потому проявила к ней притворную, вымученную доверительность, дабы ей польстить, и надеялась убеждением и подарками заставить её замолкнуть) — получила, стало быть, приглашение и была посвящена в тайну. Маруса, восклицая, что «как сестра родная ей будет, пусть Господь её наградит», повисла у неё на шее и умоляла сжалиться, ежели та только знает какое-нибудь средство избавиться от плода греховной страсти, чтобы Бог над нею смилостивился! Потому как иначе она, конечно же — зачем мыкать такую жизнь? —  бросится в прибой и утопится, благо  море  было  совсем  близко,  у  самого  дома.  Коккица  успокоила  её всяческими утешительными словами и начала пользовать разнообразными мазями и пластырями, которые нисколько не помогли.

Следом были приглашены Стамато, нищая вдова, и её сестра Кондило, обе говорившие по-албански, родом с какого-то острова в Сароническом заливе. Они  мазали  тело  несчастной  женщины  притираньями.  Всех  трёх  она вознаграждала тем, что могла украсть из сбережений кир-Анагностиса, и они продолжали готовить мази, приносили новые притиранья, но всё безуспешно.

По вечерам они втроём заходили во двор киры-Фомаи, находившийся через несколько  домов,  куда  являлись  и  старуха  Хьоно,  и  тётка  Киранно, македонские переселенки 1821 года, и судачили. Каждый вечер троица давала краткий отчёт кире-Фомаи и двум старухам; затем они, все вместе, хохотали.

Ломаный греческий Стамато, описывавшей положение беременной («Она же коротыш! Даже нога коротыш у ней!.. Сама выкинет, никак!..») преумножал их веселье. А старуха Киранно сопровождала доклады Стамато замечаниями на македонском говоре:

— Таки дёвки — что дрянны кобылы!.. Козюли, тьфу… На селе-та ей ужо задали бы! Кака дёвка натворить чаво, дак отвезуть на ярмарку, со скотиной продадуть!..

Последнею  была  приглашена  Франкоянну,  мудрейшая  по  сравнению  с остальными.  Маруса  начинала  разочаровываться  в  трёх  предыдущих

«лжезнахарках» и прибегла к ней в последней надежде. И действительно, своими  зельями,  своими  снадобьями,  горячими  и  холодными  настоями, которыми она потчевала страдалицу, притираньями, кои она готовила со сноровкою, весьма превосходящей предшественниц, Франкоянну смогла  за несколько дней вызвать выкидыш. Кир-Анагностис так ничего и не узнал.

Такова была старая услуга, благодарность за которую упоминали сегодня две женщины. Таковы были «былые мытарства» Франкоянну, таковы были

«беды» Марусы.

Воспоминание завладело мыслями Франкоянну на всё то время, что она пролежала на софе, во мраке: хозяйка не принесла ей светильника, только оставила одну свечку и немного спичек. Старуха раздумывала обо всей этой старой истории, и сон не шёл к ней. Изучая своё сознание, она понимала одно: и то, что она содеяла тогда, и то, что содеяла сейчас, было содеяно с добрым намереньем. Она сворачивалась калачиком под шерстяным покрывалом, лёжа на  правом  боку,  склоняла  голову  к  груди,  пытаясь  задремать,  забыться, провалиться в сон. Впервые за многие годы вспомнила она и краткую молитву, повторять  которую  как  можно  чаще  требовал  некогда  один  её  старый духовник: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя».

Многократное повторение молитвы подействовало: Хадула забылась на несколько минут и уснула. Но, невзирая на это, сквозь сон или наяву (она толком не понимала) ей мерещилось, будто внутри неё, в недрах её души, слышался младенческий голос, плач, протяжное хныканье; оно было похоже на голос её маленькой внучки, несколько месяцев назад… скончавшейся от её руки.

Старуха  пробудилась  в  ужасе,  содрогнувшись  всем  телом.  Она приподнялась, чувствуя сильное потрясение, но вместе с тем и гораздо большую телесную бодрость. Краткий сон избавил её ото всего нервического и беспокойного. Пошарив в потёмках, она нащупала спички, зажгла свечу, взяла свои клюку и корзину, положила внутрь башмаки и, необутая, в одних носках, собралась уходить.

ХII

Маруса дала ей ключ от маленького подклета, наказав выйти через особую дверь, ведущую на улицу, запереть её снаружи и взять ключ с собою, дабы вновь использовать его на следующую ночь, ежели суждено будет возвратиться. Сама же она, если бы возникла необходимость спуститься в подклет, попала бы туда тем путём, по которому привела свою гостью: по внутренней лестнице и через дверцу в перегородке.

Франкоянну и в действительности чувствовала теперь сильную хандру: тесный подклет с его волглым воздухом тяготил её. Наступил час надышаться горным ветром, пока преследователи-жандармы не заперли её, — быть может, пожизненно, — в сыром и бессветном подземелье человеческого правосудия.

Она вышла. Глубоко в недрах её души ещё хныкал тоскливый голосок младенца, невинно убиенной крохотной девочки. Старуха остановилась в дверном проёме, осторожно выглянула наружу, посмотрела направо, налево, вверх, вниз по улице: она не увидела ни души, ни тени, и пустилась наутёк.

То был не первый раз, когда она слышала в глубине своего сердца, где звук отдавался тёмным пещерным эхом, этот скорбный младенческий плач. И она верила, что убегает от опасности и от бедствий, но уносила с собою бедствие и рану. И ей казалось, будто она избегнет темницы и подземелья, но темница и Ад находились внутри неё.

Было около двух часов пополуночи. Безлунная, звёздная ночь. Начало мая, вторая неделя по поздней Пасхе. Природа благоухала, воздух источал миро. Редкие неспящие птицы пели на ветвях свою заутреню. Франкоянну двинулась по тропинке, хорошо ей известной, узенькой и петляющей за огородами и под скалами. Тропинка едва виднелась в звёздном свете, частично скрываемая ветвями кустарников и побегами ежевики, выбивающимися сквозь садовые изгороди. Проворная старуха ступала по траве и по ромашковым зарослям, по зелёным колючкам, и подымалась по крутой тропинке походкою девушки, юной горной пастушки.

Уж закончилась долгая череда садов и огородов по её правую руку; по левую руку ещё тянулся невысокий скалистый холм, Котронья, о трёх живописных вершинах,  возвышающихся  одна  подле  другой  и  увенчанных  ветряными мельницами, маленькими белыми хижинами и домишками, всползающими вверх  по  склону.  Здесь  начинались  виноградники,  угодья  с  плодовыми деревьями,  пока  подъём  был  ещё  отлогим,  а  затем,  оттуда,  где  склон становился  отвеснее,  шли  оливняки  или  поля  с  рослыми  колосьями, колеблемыми ночным ветерком. Франкоянну, с лёгкою одышкою, всё бежала и бежала, охлёстываемая по лицу встречным береговым бризом, изнеженным предрассветным чадом Борея.

Она спешила добраться как можно быстрее, пока не занялся день, до хорошо известной ей местности. Близ северных побережий острова существовало множество тайных, нехоженых мест с пещерами и утёсами, где произрастали дикие травы и каперсы, и серпник, и солонец14, а немногочисленные торные тропы были ежедневно разрушаемы стадами коз и козлят. Там  она нашла бы убежище: там, где жили воспоминания её детских лет. На этих северных берегах, близ сурового лазурного моря, в старой Крепости, воздвигнутой на исполинской истерзанной прибоем скале, — там и родилась Хадула, и там она воспитывалась до десятилетнего возраста.

Потом, когда наступил мир и был построен новый городок у южного залива, её мать, ведьма, столько раз подвергавшаяся преследованиям клефтов и разбойников, частенько приводила её в эти края: она показала ей все тайники, все неприступные утёсы и гроты, и о каждом из них рассказала по истории, выдуманной или правдивой. Когда Хадулу выдали замуж, “обабили” и “в гроб заживо свели”, по выражениям её матери, в этих же местах отписали ей и приданое — дом в обезлюдевшей Крепости и огород в Бостани, на отвесном обрыве. А после, когда стала она хозяйкою и научилась многому, и наторела в

¹⁴ Съедобные травы.

женской мудрости, и завела обычай собирать по горам и по лесистым склонам целебные травы, жабник и клещеницу, то частенько забредала в эту местность ради своих разысканий.

Итак, туда направлялась она и сейчас, — если только Богу было угодно, чтобы  она  добралась  невредимою,  —  но  при  куда  более  страшных обстоятельствах. А что будет уготовано ей после того? Одному Господу ведомо.

Ещё не достигнув того места, где начинался крутой подъём, — проходя мимо чьего-то сада, огороженного зарослями густого ежевичника и высоких кустарников, а отчасти каменною оградою, за которой росло множество видов плодовых деревьев, — Франкоянну, как на беду, оступилась на тропинке и произвела некоторый шум, чуть не свалившись в один из кустов. Она издала короткий вскрик, похожий на стон, и в тот же самый миг услышала совсем недалеко от себя, но по ту сторону изгороди, громкий собачий лай. Старуха выпрямилась и быстрым шагом продолжила свой путь.

― Кто бы это мог быть? — произнесла она про себя. Тут раздался голос — хриплый и сонный, но резкий.

— Эй, там! А ну брысь отсюда! Марш!.. Марш!.

Старуха узнала голос Тамбураса, сторожа. Теперь ей стало ясно, что происходило. Сад, у чьей ограды она споткнулась, принадлежал тогдашнему городскому голове. В ограде же, среди прочих деревьев, росло и несколько черешен, с плодами уже почти спелыми и налитыми, черневшимися в звёздном свете, среди тёмно-зелёной листвы. Тамбурас же, которому было нечего больше сторожить, потому как пора плодов и овощей ещё не наступила, спал в бурмистровом саду, в маленькой хижине, вместе со своею собакою, и стерёг черешню, дабы её не разворовали местные жители, подопечные господина.

Отдаляясь, она ещё слышала собачий лай; вместе с тем, она “обослухалась” и ей почудилось, будто до неё донёсся звук человеческих шагов. Но то был обман слуха. Быть может, то были отзвуки и эхо её собственной ходьбы. Судя по всему, садовый сторож лишь наполовину пробудился и машинально, как при лунатизме, издал свой привычный окрик. Затем он снова уснул.

Хадула скрылась за деревьями на склоне холма. Там она на мгновенье остановилась и напрягла слух. Ничего не было слышно, кроме птичьего щебета, жужжания какого-то ночного насекомого и дуновения ветра. Ей пришли  на  ум  черешни,  которые  она  успела  разглядеть,  тускло поблескивавшие на свесившейся ветви, немного выступавшей из-за забора бурмистрова сада, где ей случилось споткнуться, — и она сказала себе:

— Ах! И чего ж я не сорвала черешенку, хоть бы рот промочила, а то будто ядом жжёт… И глоток воды-то выпить забыла, когда уходила… Пойду до родника, что ж!..

Только сейчас она вспомнила, что не выпила воды, собираясь уходить из маленького подклета, где провела недолгие, но столь длительные и тревожные часы.  Хадула  подумала  с  горечью,  что  всё  —  даже  сущие  мелочи  — приключалось с нею на этом свете невпопад и шиворот-навыворот. Если бы она заранее задумала украсть несколько черешен из сада городского головы, то ступала бы с осторожностью, приближалась бы осмотрительно, и тогда, вероятно, ни сторож не проснулся бы, ни пёс не залаял бы. Но из-за того, что она пребывала в рассеянности и думала о другом, из-за того, что не смотрела толком, где находилась, — из-за того она и споткнулась, и произвела шум, коего хватило, чтобы разбудить и собаку, и человека. И всё-то в её жизни случалось так!

Кроме того, жажда её усилилась от крутого подъёма в гору. Она сорвала несколько оливковых листков и положила их в рот.

Так она шла ещё час. Уже рассветало. Добравшись до вершины холма, она спустилась  в  распадок,  к  подножью  горы  со  складчатыми  склонами, называемой Дозорной. Видимо, какие-то клефты в давние годы бессонно караулили там врага, и от них гора получила своё имя. Старуха дошла до маленького родника у основанья горы. Уже было светло. Она напилась воды, утолила жажду и сразу же двинулась дальше. В этой округе бывало много людей, — пастухов, захожих и прочих. Янну же хотела, насколько то было возможно, оставаться незамеченной. Она спустилась ещё немного и вошла в глубокий распадок, ведущий к морю, именуемый Лехуни.

К нему она добралась незадолго до восхода солнца. Поодаль находились две- три водяные мельницы, уже ветхие и бесполезные, из которых только одна ещё работала, и то изредка. Всё указывало на полное запустение; человеческих следов было там не видать. Франкоянну, из лишней осторожности, не решилась приблизиться. Она обогнула это место, прошла густолесьем и вышла к глубокой бочаге с прозрачной водой, известной лишь немногим, — месту малохоженому, потайному. Там существовало подобие грота, образованное зеленью, стволами дерев и плющом. Пещера нимфы, дриады древних времён или наяды, нашедшей, может статься, прибежище в этих краях.

Чтобы спуститься в маленькую земную выемку, где находилась бочага, человек должен был иметь такую же преследовательницу-судьбу и такие же ноги, как Франкоянну, — ноги необутые, исцарапанные, искровавленные колючками и крапивой. Там старуха присела передохнуть. Она вынула из своей корзины хлеб, сыр и небольшой кусок мяса, которыми угостила её Маруса: вечером, после кофе, выпитого на кухне, она не смогла ничего съесть. Про запас оставила она только сухари, взятые из дома дочери, Дельхаро. Поев и выпив прохладной воды, старуха испытала некоторое облегчение. В эту минуту взошло солнце. Показался его диск, поднимавшийся из волн, впереди, в

далёком море, чью полосу видела Хадула из своего укрытия. Сипы, обитавшие на горе, каменистой и звучной, воздвигавшейся за её спиною, разразились громкими криками, и птички, жившие в долине, в чащобе, во всём небольшом лесу, издали радостные трели.

Горячий луч, протянувшийся издалека, с пылающего моря, пробился сквозь густую  листву  и  плющ,  покрывавшие  убежище  измождённой  старухи,  и заставил  заблестеть  россыпью  жемчугов  утреннюю  росу,  увлажнявшую богатые изумрудные ризы, и обратил в бегство весь озноб сырости и весь холод бледного страха, принеся временные надежду и уют.

Янну достала из корзины шерстяное покрывало, сложенное несколько раз, развернула его, закуталась и склонила голову на корень древнего платана. Так она и уснула.

Ей привиделось во сне, будто она была ещё молодою: будто отец и мать выдавали её замуж, как в действительности выдали замуж и “заживо в гроб свели” в те времена, и отписывали ей приданое, отдавая и отцовский огород, где она маленькою окучивала и поливала капусту и бобы; будто отец хотел угостить её в награду за труды и предлагал ей “четыре головы”, то есть четыре кочана капусты. Хадула с радостью взяла растения в руки, но когда взглянула них, то увидела — о, ужас! — четыре маленьких мёртвых человеческих головы…

Она содрогнулась, подскочила, сказала “Господи Иисусе Христе!..” Затем снова уснула. Ей виделось, будто мать застигла её с поличным, разыскивающую узелок в подклете, среди бочек, корчаг и наваленных грудами дров; увидевши её, мать жёлчно ухмыльнулась — своей обыкновенною ухмылкою — и, якобы желая избавить её от лишнего труда, собственноручно вынула из узелка — затянутого, как собачья привязь, где лежало столько монет, — и подарила три германских талера, три “императрицы”, из тех, на которых был отчеканен и образ Богородицы с надписью «Patrona Bavariae». Франкоянну с радостью, перемешанной со стыдом, приняла три монеты из рук своей матери, но, едва посмотрев на них, обнаружила, что эти три монеты, повёрнутые лицами вверх, сами были тремя крохотными бледными личиками с погасшими глазками… О, страх! Личиками маленьких девочек.

Она проснулась — перепуганная, несчастная, ошалевшая. Был уже полдень. Солнце пылало у неё над головою, над макушкою тенистого платана. Невзирая на всю ласку солнечного света, на всю яркость майского дня, впечатление ото сна ещё долго сохранялось в её сознании. Более того, ей казалось странным, что она увидела эти сновидения средь бела дня. Сколько бы раз за всю жизнь ей ни случалось дремать в дневные часы, она не могла припомнить, чтобы хоть раз видела сны.

Она намочила в бочаге два сухаря, положила их на плосковатый камень подле края ямины и надолго оставила там, пока они не размякли от влаги и не

разопрели. Через некоторое время она собрала мякиш в пригоршню и съела его.

Когда солнце скрылось за вершиною скалистой горы, ложбину окутала тень и уже близился вечер, Хадула затосковала и высунула голову из своего убежища. Она оглядела сверху донизу долину, усаженную оливами, но не увидела ни души. Тогда она решила взять свои корзину и клюку, выйти из маленького грота, подняться к лесистым зарослям, потихоньку двинуться вдоль распадка и вновь заняться своим давним ремеслом, сбором трав, — хотя она и не знала теперь, где они могли бы ей пригодиться, раз в мире больше не оставалось для неё иного приюта, помимо темницы и каземата.

Она  всё  же  питала  неопределённую  надежду,  что  могла  бы  найти пристанище  на  чьём-нибудь  дворе  или  в  пастушеской  хижине,  и  тогда преподнесла бы травы супруге хозяина как скромное вознаграждение. Но прежде всего она собирала бы их, чтобы избавиться от тяжёлого уныния, терзавшего её душу.

Тут она услышала отдалённый перезвон колокольцев и сразу же увидала приближавшееся издали стадо. Она мгновенно подумала, что, ежели не успеет вовремя выйти из маленькой расселины, её укрытие вскоре будет обнаружено. Ведь если многочисленные козлята или ягнята разбегутся во все стороны и пойдут на водопой к большому ручью, текущему выше по склону вплоть до запруды, а затем под мельницей, то некоторые из них, конечно же, спустятся и к  маленькому  ручейку,  протекающему  подле  бочаги.  Потом  скотина испугается, встрепенётся, помчится обратно вскачь, — и пастух, кем бы он ни был, обнаружит старуху, изумится и, вероятно, что-нибудь заподозрит.

Лучше всего было бы выйти пастуху навстречу, с неизбежным притворством и с ложью на устах. Тем более, было вполне вероятно, что этот захолустник уже много дней не получал известий из города и ничего не знал о преследовании, коему подвергалась Франкоянну.

XIII

И действительно: вскоре после того, как Янну выбралась из своего укрытия и пошла распадком, то и дело наклоняясь к земле и ища целебные травы, к ней приблизилось стадо овец, смешанных с козами, а следом показался и сам пастух. Янну сразу опознала его: то был Яннис Лирингос.

Едва завидев старуху, он закричал издалека:

— Какими судьбами, тётя Гаруфалья? (Лирингос узнал её лицо, но, по- видимому, толком не помнил имени.) Слава Богу, что ты мне встретилась!.. Бог тебя послал!

• Что за дела? — подумала Франкоянну. — Хочет мне сказать что-то.

Видать, ничего не слыхал ещё мужик о моей беде.

• Слыхала уже, тётя Гаруфалья? — повторил Лирингос, подходя ближе.
• Ты про что, сынок? — лицемерно спросила Франкоянну, не выводя собеседника из заблуждения насчёт её крестильного имени, а затем прибавила:
• Я ведь вчерась ещё ушла из села-то. Пришла вот травы по оврагам собирать.
  • Так ты послушай, тётя Гаруфалья, — повторил человек простодушно, — у нас же вчера дитё родилось, в хижине.
  • Дитё родилось?
  • Народилось! Третья девчурка уже за пять лет… одни девки, беда!
  • Дай Бог здоровья! — сказала старуха. — И жёнушке добрых сороковин!
  • Только дитё-то хворым на свет явилось: всё плачет, титьку не берёт… И матери, бедной, нехорошо… Всё лихоманка да немогота, беда!
  • Да ты что?
  • Ты бы сделала милость, зашла бы к нам в хижину, познахарила бы, а, тётя Гаруфалья?.. Тёща-то моя ничего не смыслит, чего с неё толку…
  • Да ведь сейчас стемнеет уже… — притворно отвечала Франкоянну.

Про себя же она говорила: “Такова теперь моя доля, видать! Ох ты ж Господи!”

• Пущай темнеет… Коль захочешь, в хижине поспишь.

Франкоянну медлила, как бы раздумывая. В действительности же она была готова согласиться.

В  эту  самую  минуту,  когда  последний  луч  солнца  золотил  макушку восточного холма с его обильными оливняками и тускло отблескивал в оливковой  листве,  показались  два  человека,  приближавшиеся  бегом  по тропинке меж двух оливняков.

Франкоянну увидала их первой и испугалась. Солнце, освещавшее листву, заставило засверкать даже пуговицы мундиров, давно не начищавшиеся до блеска. То были жандармы.

Франкоянну тут же развернулась задом к Яннису Лирингосу и побежала к основанью скалистой горы, к западу.

Пастух крикнул изумлённо:

• Тётя Гаруфалья, ты куда?
• Молчи, сынок! — прошипела ему перепуганная женщина, — Христа ради, молчи! Регулярные идут!.. Не говори, что ты меня видел!
• Регулярные?
• Не выдавай меня, сынок, а то мне конец! Тихо!.. Коли спасусь, ночью приду к вам в хижину…

И старуха, скинув свои босовики, которые она надела, когда вылезала из ямины, и бросив их в корзину, начала карабкаться вверх, легко переступая необутыми ногами, с корзиной на левом локте, с клюкою в правой руке, — по отвесному склону, куда могли взобраться только козы, что паслись вместе с овцами Лирингоса.

Через какие-то мгновения, поднявшись на высоту в несколько саженей, она скрылась за первой же выступающей скалой и перестала быть видимой.

Сразу после того двое жандармов, которым, чтобы оказаться на месте, требовалось спуститься по склону и пересечь распадок через густые заросли,

— и это обстоятельство поспособствовало бегству Франкоянну, — подбежали к Лирингосу. Пастух тем временем следил за своими козами и овцами, крича им “Быр! Быр!.. Гей-гей!” Он пытался собрать их и погнать к склону, чтобы отвести на южную гряду, где находилось его становище.

Двое мужчин поприветствовали Лирингоса. Затем они спросили, не видал ли он “ту дрянную бабу, как бишь её, Франкоянну”.

Лирингос отвечал, что нет.

Один из жандармов обругал пастуха.

— Брешешь! Я её видел!..

Он настаивал, что видел тень, “стень” или “пастень”, как он говорил, старухи, взбиравшейся, ровно кошка, вверх по обрыву. Второй жандарм ничего не заметил и ничего не утверждал.

Тогда первый, не снимая башмаков, попробовал вскарабкаться на скалу.

Через три шага он оступился и свалился вниз, слегка ударившись коленкою.

Там, куда поднялась Франкоянну, высилась гора Курупис — северная, скалистая, неприступная, чьи подножья целовала и хлестала морская волна. Оттуда открывался вид на берега Македонии, на Халкидику и на великий Афон.

Местечко же, в которое забралась преследуемая женщина, звалось Ракушка. Человеческая нога редко ступала там. Лишь если какая-нибудь коза отбивалась от стада и “застревала” на скале, не могущая возвратиться, — тогда только пастух дерзал вскарабкаться на отчаянную высоту. Франкоянну обнаружила маленькую пещеру, выходящую к морю, — это и была так называемая Ракушка,

— и свободно уселась в её нише. Она была почти уверена, что преследователи не добрались бы до этого места. Если же кто-то из них и оказался бы настолько “бедовым”, чтобы отважиться и суметь взобраться на скалу, у Франкоянну был готов “план отступления”. Она знала и другую тропу, пролегавшую по двойной вершине каменистой горы, меж двух скальных гряд: она, известная только местным пастухам, вела прямо к их дворам и жилищам.

Старуха сидела в скальной нише. Под ногами её звучали гул и напев прибоя, а над головою слышались клёкот орлов и крики ястребов. Когда спустилась ночь, бескрайнее небо озарилось звёздным сияньем, и благоуханный воздух способен был пролиться бальзамом даже на “мытарства” этой женщины. Ракушковидная пещера находилась над водою на высоте в три человеческих роста, но скала до самого низа была столь отвесною, что ни один “смертный муж” не смог бы подняться или спуститься по ней. Место это было пригодно лишь для того, чтобы броситься в море и утопиться, если бы кто-либо на это решился.

Старуха вынула из корзины немного сухарей из тех, что у неё ещё оставались, оливок, сыру, и поужинала. К счастью, фляга с водою была полна: перед закатом она наполнила её из бочаги.

Она закрыла глаза и принялась убаюкивать себя самоё, напевая вполголоса песню, схожую с причитанием, но сон не шёл к ней. Вновь явились страхи и призраки, вновь начали осаждать её. Это хныканье младенца она часто слышала в глубине своего нутра. Напрасно она пыталась заглушить его плач жалостливою и раздумчивою песнею, которую бормотала:

Хочу я, матушка, пойти, поехать на чужбину, да повидать издалека врата моей судьбины.

Во царство Доли бы сойти, во тёмное ступить бы, да встретить долюшку свою, да у неё спросить бы…

Ей подумалось, что “регулярные” могли разыскивать её даже ночью. Вдруг они поднялись в гору, к пастушьим дворам, и остались там ночевать?.. Разве не было у пастухов молодого сыру, разве не было молока и простокваши, а то и курей, которых можно было, свернув им шею, изжарить на самодельном деревянном  вертеле?  Вдруг  какой-то  из  пастухов  поддастся  на  уловки жандармов и покажет им тайную тропу? Разве не будет ей отрезан тогда путь к отступлению? Спускаться же прежней дорогою будет бесконечно труднее, чем подниматься, если только на ногах у неё не вырастут крылья и она не взлетит…

Ей было крайне любопытно, что сказали Лирингосу двое “регулярных” и что он им ответил. Хижина Лирингоса, как она знала, находилась на гряде, за горою, и пути до неё было около двадцати минут. Теперь, конечно, Лирингосу уже стало известно, из-за чего её хотели арестовать и в каком деянии обвиняли. И с каким лицом она явится теперь в эту хижину? Но, вероятно, он ночевал не в хижине, а при своей скотине, в загоне, располагавшемся где-то поблизости, не очень далеко. Тогда она встретит в хижине двух женщин, роженицу с её матерью, и, чего доброго, перепугает их… Как же быть? Какое решение принять?

Старуха впала в забытьё и, не засыпая окончательно, видела сны. Ей мерещилось, будто она находилась совсем в другом месте. Близ святого Иоанна Тайного, — того, что исцелял тайную боль и принимал покаяние в тайных прегрешениях, — вот где оказалась она внезапно. Пред собою она видела сад Периволаса, с запертою в хижине хворою женщиной; видела калитку в садовой ограде, колодец, водоскоп, колодезный ворот. Затем она отчётливо услыхала доносившийся  из  водоскопа  низкий-пренизкий  потусторонний  гул.  Вода волновалась неистово, как при буре, гудела и почти говорила человеческим голосом. Старуха ясно разобрала слово, произносимое той говорящею водой: “Убийца!.. Убийца!..”

Она вздрогнула в ужасе, проснулась и задала себе самой, как в горячечном бреду, странный вопрос: “Кабы знать, утопленная-то кровь тоже кричит, как и пролитая?..”

После того она немедленно пришла в себя и попыталась вновь произнести успокоительные слова молитвы: “Господи Иисусе…” Но в тот же миг ей вспомянулся тропарь, который она часто слышала в юности от одного старого священника: “Иисусе сладчайший Христе, Иисусе долготерпеливе!”

Сразу же она вновь погрузилась в сон, глубокий и более продолжительный. Ей снилось нечто наподобие того, как если бы она заново проживала всю свою прошлую жизнь. И, удивительным образом, в этом сновиденье являлись ей и обрывки снов, увиденных в предыдущие дни. Теперь ей мнилось не то, как она выходила замуж и получала приданое, но как будто она родила, и как будто все три её дочери были с нею рядом одновременно, — Дельхаро, Амерса и Криньо, крохи, почти ровесницы, словно они были тройнею. Все три девочки, взявшись за руки, стояли пред нею и просили ласк, объятий и поцелуев. Внезапно лица их, преобразившиеся, перестали быть похожими на лица трёх её дочерей, обрели черты трёх утопленных девочек, — и они, как ожерелье, повисли у неё на шее.

— Я Матула, — говорила одна. — А я Милсуда, маненькая, — лепетала вторая. — А я Ксенула, — произносила третья. — Поцелуй нас! — Обними нас!

— Мы твои дочки! — Ты нас родила, ты нас породила! — Родила… на том свете, — добавила Ксенула саркастически.  — Попляши с нами! — Дай ням- ням! — Уложи нас баиньки! — Спой нам! — Погляди на нас!

О! Ведь и правда: происходившее казалось ей столь естественным! Эти три девочки были её детьми! Эта живая человеческая связка — мёртвая, тяжкая от воды, покрытая пеною!.. Неужто хватило бы сил старой Хадуле всё время носить это жуткое ожерелье, висящее у неё на шее!

Она проснулась в ужасе и бреду, поднялась, взяла свои клюку и корзину и решила уходить. Здесь, в полой скальной выемке, средь гула пустынного прибоя, жили призраки. Место было проклято. “Пойду-ка я и отседова!”

В то же время на ум ей пришли и другие мысли, более положительные. Ежели случилось так, что жандармы обнаружили тайную тропу, то лучше всего было бежать, предупреждая опасность, а если бы они повстречались старухе на пути, то она нашла бы, вероятно, проход за каменною грядою; будет гораздо хуже, если жандармы застигнут её в этой теснине, в Ракушке.

Она побежала по тропинке в гору, в звёздном свете, меж скал, и через полчаса, задыхаясь, примчалась к домику Лирингоса. Сперва она остановилась передохнуть, а затем стукнула в дверь.

Уверена она была лишь в одном — что двое “регулярных” находились где угодно, кроме как в этой хижине с роженицею и её матерью. Если они заночевали в горах, то, должно быть, остановились в одном из пастушьих загонов.

Старуха, тёща Лирингоса, не могла заснуть, как не спала в недавние дни и Франкоянну, пока ухаживала за роженицей, своею дочерью. Она поднялась и спросила:

• Кто там?
• Меня Яннис послал, — отвечала из-за запертой двери Хадула, не называя своего имени, — родимнице познахарить.
• В такой час?
• Не могла я раньше придти.
• Где ж ты его встретила?
• Под горой в овраге, в Лехуни.

Старуха отодвинула засов и отворила дверь.

• Эти ничего ещё не знают, — подумала Франкоянну, — здесь мне покамест “с рук сойдёт”.

Едва ступив за порог, Хадула стала вести себя по-хозяйски. При свете лампадки, теплившейся пред старинною иконою-складнем, где в средине был

образ Христа, а по сторонам различные святые, она прошла прямиком к очагу, расположенному подле лежавшего на полу тюфяка роженицы, и увидела, что огонь в нём почти угас. Янну принесла дров и хвороста из кучи, наваленной в углу, малую часть их бросила в очаг, подула и разожгла пламя. Затем она взяла ковш, стоявший на очаге, наполнила его водою, порылась в своей корзине, вынула два-три стебелька травы, положила их в ковш и поставила сосуд на огонь.

Следом, указывая головою в сторону роженицы, она тихонько сказала старухе:

• Ты её не буди… Как проснётся, тогда пущай выпьет.

Женщина  ответила  кивком.  Франкоянну  продолжала  раздувать  огонь. Старуха, пребывавшая в замешательстве, хотела вновь спросить, как она оказалась здесь в такой час, но не решалась. Дочери её было худо после родов, и мать беспокоилась, как бы она не проснулась вдруг и не перепугалась.

Внучка — крохотный заморыш двух дней от роду, явившийся в мир на грехи и на страданье, — спала в своей колыбели, но дыханье её было тяжёлым и слышалось в тишине. Порою, когда сопение становилось громче и было видно, что дитя вот-вот проснётся и закричит, бабка убаюкивала его односложным “Лю, лю, лю, лю”; было похоже, что этот слог (который, судя по всему, был первым слогом от “люшеньки-люли” или от слова “люлька”) — этот слог, стало быть, повторённый множество раз, обладал странною властью и очарованием.

Время шло. Уж два раза пропели петухи. Стожары давно перевалили зенит. С противоположной вершины горной гряды, где находились другие хижины, населённые  семьями  пастухов,  донеслось  кукареканье.  Ему  немедленно ответили кукареканьем петухи в курятнике Лирингоса.

Роженица проснулась. Мать дала ей выпить снадобье, изготовленное руками Франкоянну.

• Терпи, доченька, — сказала она мягко.
• Откуда ты здесь? — спросила роженица.

Она смотрела на старуху с недоумением, затрудняясь опознать её.

• Бог меня послал! — уверенно отвечала Янну.
• Хорошо, что пришла, — объявила тогда старуха.

И  действительно:  она,  хоть  поначалу  и  растерялась,  поразмыслила  и признала,  что  присутствие  Янну  было  единственным  утешением  в  её одиночестве.

XIV

На первой утренней заре дитя проснулось и заплакало. Франкоянну снова принялась “командовать”. Она посоветовала роженице приложить младенца к груди, чтобы проверить, появилось ли у неё молоко. Тут снаружи послышался стук, а следом и голос:

• Старуха!.. Старуха! Спите, что ли? То был Лирингос, и звал он свою тёщу.

Старуха узнала его голос, встала и побежала к двери.

• Выди, пособи мне, — кричал Лирингос. — Подпасок ушёл, я один тут.

Яннис, похоже, даже не подумал спросить о роженице, своей жене, и о здоровье своего ребёнка. Он лишь испытывал срочную нужду, и звал свою тёщу, чтобы та помогла ему с утреннею пастушескою работой — то есть, видимо, с выгоном овец, с дойкою, и так далее.

• Трудно одному-то, беда!.. Руки-то, чай, не четыре у человека! — прибавил он, как бы оправдываясь.

Старуха выбежала из хижины. Франкоянну осталась одна с роженицею и с младенцем.

Молодая женщина успела к тому времени вновь задремать и не заметила ухода своей матери. Но спустя несколько минут она проснулась и спросила:

• Кудысь матушка ушла?

Франкоянну, рассудивши, что роженице лучше всего было бы спать, дабы успокоиться, и зная, что ответы, даваемые больным горячкою или говорящим во сне, приносят больше вреда, нежели пользы, ничего не сказала. Вскоре роженица снова заснула.

Дитя опять захныкало, нежным и до невыносимости жалобным голоском. Франкоянну, уже успевшая забыть все угрызения совести, кои она до боли остро испытала под чёрными крылами своих сновидений, и вновь раздираемая когтями действительности, говорила про себя:

• Ах!.. Правду он говорит, Лирингос-то, бедняга… “Одни девки, беда, одни девки!”.. Какое  облегченье  было  бы,  что  для  него,  что  для  его  жены, горемычной, кабы дитё сейчас Господь прибрал!.. Это-то ещё совсем малое, большого горя по себе не оставит!..

Тут у неё возникла одна недоумённая мысль: где были другие дочери Лирингоса, старшие? Старуха вспомнила, что прежде чем войти в хижину, где

она находилась сейчас, с низеньким подклетом и жилым этажом, она прошла мимо двери другой хижины, одноэтажной, построенной вплотную, впритык к первой. Это была хижинка старой тёщи Лирингоса, и Франкоянну показалось, что изнутри доносилось дыхание спящих, похрапыванье. Конечно, там и спали, вместе со своею молодою незамужнею тёткою, остальные дочери Лирингоса.

Словно в безумии или в наваждении сна, она протянула руку к люльке, где ныло дитя… Пальцы она сложила так, чтобы они образовали подобие ухвата, удавки или крюка. В тот миг её переполняло злобное, радостное желанье задушить девочку… Ей подумалось, что дитя было некрещёным, и, убив его, она взяла бы на душу двойной грех… Эта мысль заставила её содрогнуться, но старуха решила преодолеть препону… Вся рука её, кроме одного пальца, ощупывала горлышко крохотного создания…

В этот момент с маленького хаята, снаружи, донеслись голоса, шаги, стук, и дверь, — которую старуха, тёща Лирингоса, не заперла на щеколду, уходя, но лишь прикрыла, — широко распахнулась, поддавшись толчку.

— Это здесь, — спросил появившийся человек, — это здесь дом овчара Лирингоса?

То был жандарм, в полурасстёгнутом кителе, вздувшемся на груди, в фуражке набекрень, с подкрученными усами и с шинелью, свёрнутой в скатку и перекинутой через левое плечо.

Одна-единственная лампадка тускло мерцала в хижине, пред иконами. Огонёк её вновь покрылся пеплом. Угасший светильник свисал с крохотной полочки над очагом. Было темно. Снаружи уже рассвело, и через пару минут должно было взойти солнце.

Человек не мог разглядеть ничего, кроме смутных теней. Видел он роженицу на своём тюфяке, как некую черноватую лежачую массу, видел младенца, шевелившегося и дышавшего в корыте, служившем люлькою… и Франкоянну, сидевшую, как привидение, и протянувшую руку к колыбели.

Франкоянну  замерла  с  вытянутой  рукою.  Её  охватили  ужас,  страх, головокружение.  Но  в  долю  мгновения  она  пришла  в  себя  и  осознала смертельную опасность.

Прямо за её спиною находилось небольшое оконце, выходившее на север, подгнившее, отсыревшее и плохо закрытое. Как если бы её сотряс некий взрыв, старуха механически развернулась, отворила окно и выскочила наружу. Упала она на траву и солому, так что удара от падения даже не было слышно. От низкого окна до земли было всего-то около полутора сажени высоты.

Она  забыла,  однако  же,  захватить  свои  клюку  и  корзину,  хотя  они находились рядом, на полу. Такая рассеянность с её стороны была достойна недоумения. Старуха вспомнила о них в ту самую секунду, когда кинулась

бежать после прыжка, и ей мучительно хотелось вернуться и забрать их — если бы только существовал способ это сделать так, чтобы у её преследователей помутилось в глазах, чтобы они не увидали её.

Тем не менее, она всё бежала, бежала… вбежала в лес, чьи разнообразные тропки были ей хорошо знакомы. Назад старуха не оглядывалась. Она была уверена, что двое “регулярных” не сразу поймут, что произошло, и не сразу бросятся за нею вдогонку.

И вправду, два блюстителя общественного порядка поначалу не поняли, что случилось. Их “чрезвычайно срочно” отправил назад в горы мировой судья — сообща с заседателем-полицейским, который, судя по тому, в чём успел проявить себя сей вдохновенный слуга Фемиды, на всё отвечал “да”, и с вахмистром, который никогда не говорил “нет”, — итак, он приказал им отправиться в пастушью хижину Иоанна Лирингоса, дабы пригласить его предстать перед властями, а при необходимости привести силою, поскольку вещи, рассказанные вчерашним вечером в городке двумя жандармами, вызвали у упомянутых светочей мысли подозрение, что Лирингос был замешан в деле о бегстве Хадулы, вдовы Иоанна Франкоса, промышляющей надомною работою, христианки, которую двое военнослужащих видели взбирающейся по обрыву скалистой горы.

По этой причине двое жандармов немедленно, около ранней утрени, едва успев поспать два-три часа, — в полном обмундировании, в служившем казармою  нижнем  этаже  городской  управы,  где  было  полно  тараканов, сороконожек и ящериц (казарма эта была страхом всех уличных мальчишек, всех отпетых буянов и даже всех государственных должников), — поднялись по первому свистку вахмистра, взяли свои шинели и отправились в горы.

Им было приказано привести Лирингоса (а вместе с ним и любого другого пастуха из допрошенных ими, который говорил бы “путаницу”, — позаботился добавить мировой судья), но прежде всего — обнаружить следы Франкоянну и разыскать её. Ради такого дела им дано было полномочие обыскать все загоны, все становища, и допросить всех горных пастухов. Потому-то они, на всякий случай, и взяли с собою шинели.

Когда первый жандарм толкнул дверь хижины, где царили тени и полумрак, он услышал стук открывающегося северного окна и увидел лучи света, врывающиеся через него, а затем некое чёрное тело загородило эти лучи, — согбенное, сжавшееся, расплывчатое, — и раздался слабый стук падения. Окно осталось открытым, и в двойных перекрещивающихся лучах света, из двери и из окна, он ясно увидел женщину, роженицу, лежавшую на своей постели.

• Да что здесь творится? — воскликнул человек в изумлении. Роженица проснулась и произнесла слабым голосом:
• Матушка, ты?.. Вернулася?..

XV

Наверху, на высоком плоскогорье, именуемом Камбья, куда примчалась Франкоянну, отдувающаяся и запыхавшаяся, она остановилась, оглянулась на склон, по которому бежала, и подождала, не покажется ли тень, не послышатся ли шаги несущегося за нею борзого пса, жандарма. Никто не появлялся. Но Хадула не чувствовала себя в безопасности.

Она замерла, погружённая в себя, и думала, производя нечто наподобие математического  подсчёта.  Она  подсчитывала  время,  которое  было  бы, приблизительно,  необходимо  жандармам  для  того,  чтобы  оправиться  от удивления  (второго  жандарма  она  не  увидела,  но  догадывалась  о  его присутствии), чтобы понять суть произошедшего и, быть может, собрать сведения (роженица перепугалась бы понапрасну и не смогла бы им ничего рассказать; тогда, вероятно, они побежали бы к становищу, где находился Лирингос со своею тёщею: это задержало бы их ещё более), чтобы поснимать шинели и броситься за нею вдогонку.

А вот заметили ли они, догадались ли, знали ли в точности, по какой тропе она побежала? Впрочем, разве она бежала всё время одною и тою же дорогою? Спрева она повернула направо, словно хотела побежать по склону вниз, потом поворотилась налево и побежала в гору — невзирая на главный недостаток, которым обладала дорога на подъём: на ней человеку, торопящемуся уйти от погони, легко было запыхаться. Но, коль скоро сама она запыхалась, разве эти двое, пусть и молодые, не испытали бы того же? Более того: Хадула знала, что один из юношей страдал астмою… Не так давно он просил её зятя сказать старухе, чтобы та приготовила ему какое-нибудь снадобье от этой болезни.

Но, несмотря на это смягчающее обстоятельство, Янну знала, что ждать милости  от  жандарма  не  следовало.  Человек  исполнял  свой  долг.  Она прекрасно понимала, какой приём её ждёт, попадись она им в руки, хоть бы даже она и приходилась им крёстною!! Франкоянну давно уже заметила, ещё во времена тех злоключений и бедствий, что она снесла по вине своего сына, Муртоса: этот род людей приходит в особую ярость, когда разыскиваемый сопротивляется, когда дерзит, и ещё больше — когда пытается скрыться, так что приходится гоняться за ним с языком на плече… О! Конечно, тогда они имеют полное право ожесточиться и рассвирепеть, как звери: потому и Франкоянну, спасаясь бегством и вынуждая их бегать за собою,  не ждала от них никакой пощады.

Так она стояла, задумавшись, пока не услышала шаги у себя за спиною, со стороны,  противоположной  той,  откуда  она  пришла.  Обернувшись,  она увидала перед собою человека, пастуха. Франкоянну узнала его: называли его Камбанахмакис. Он приближался нетвёрдым шагом, сопровождаемый псом, который, едва увидев женщину, зарычал. Хозяин побранил его.

При виде Франкоянну пастух остановился. Шёл он из хижины к овечьему загону. Высокий, смуглый, тощий, с широкой грудью, с бородою и копною волос цвета палёной соломы, держащий в руке изогнутый посох длиною в свой рост, он встал напротив Франкоянну. Видно было, что человек этот пребывал в большой печали и в беспокойстве.

• А!.. От славно-то как! — сказал он хриплым, неразборчивым голосом, произнося слова сквозь стиснутые зубы. — Едва я тя припомнил, а тут ты и явилася, тётя Янну… Господь тя прислал!
• Что ты говоришь, сынок? — притворно спросила Хадула.

― Славно-то как, говорю, что я тя встренил! Думаю, иде ж бабенька та, с деревни, знатница, что травами разными лечит, порчь снимает! Едва тя припомнил, тут и ты навпротив идёшь!.. Да ты, никак, не слыхала ничего, тётя Янну?..

• Что случилось, деточка?
• В большое горе я попал, тётя Янну, Господи помилуй мя, грешного! Злая беда, лютая! Женёнка моя, не приведи те Бог, ночушкой из хаты-то вышла, тётя Янну, а вернулася хворая, порченая… Выходила-то, здоровая была, а взад вернулася совсем плоха, язык наружу, занемогла, не приведи те Бог… Язык наружу вылез,  ажно  до  челюсти  висит,  слова  не  кажет,  не  могёт,  злая лихоманка напала, зноб трусит, судорги… Лёжмя лежит, помирает!
• Правда?.. Ох, грехи наши!.. И когда ж это было?
• Позавчёра ночью, заполночь, тётя Янну! Не приведи те Бог, Господи помилуй мя, грешного… Выходила когда из дому-то, здорова ить была, а взад вернулася плохая, порчь на неё нашла, ума решилася… Ты б сходила до хаты, бабушка, раз я тя встренил, а, тётя Янну! Погляни на неё, послухай, какая напасть на неё напала… Дюже хорошее дело сделаешь: уж ты-то своими травами всю немочь враз снимешь!
• И как же её угораздило? — спросила Франкоянну.
• Кто наши грехи знает, тётя Янну! Один Господь знает. Хадула задумалась на мгновение. Потом сказала:
• Ладно: сейчас схожу.
• Будь здорова, тётя Янну, и живи крепко, — сказал Камбанахмакис. —

Господь тя послал.

Когда Камбанахмакис скрылся из виду, Франкоянну подумала, что теперь у неё, по крайней мере, появилось убежище на предстоящую ночь, и что днём ей

лучше всего было бы спрятаться в каком-нибудь густолесье или в пещере, где жандармы не смогли бы её найти.

Она двинулась вниз по склону, спустилась в распадок, к ручью Агальяну. Остановилась попить воды из родника. Там ей встретился один старый монах, отец Иоасаф, садовник Благовещенского монастыря, скромные очертания которого вырисовывались на горе, над распадком.

Франкоянну присела, дабы перевести дух подле прохладного источника, поперла голову руками и, казалось, погрузилась в размышления; в то же время, она непрестанно “обослухивалась” и навостряла ухо: ей то и дело мерещилось, будто она слышала шаги жандармов.

Отец Иоасаф пришёл к источнику, чтобы набрать кувшин воды, и, увидев Франкоянну, поприветствовал её.

• Откуда ты здесь, матушка? Какая-то ты задумчивая…
• Ах, сынок!.. — сказала Франокянну. — Беды да мытарства…
• Без бед в мире не обходится, матушка… Что бы человек ни делал, никак их не избежит…
• Ах! Батюшка  Йосаф,  —  промолвила  в  печальной  рассеянности Франкоянну. — Была б я птичкой, улетела бы!!!
• “И рех: кто даст ми криле, яко голубине?” — ответил Иоасаф, вспомнив слова псалма.
• Как бы я хотела уйти из мира, батюшка!.. Сил нету больше терпеть!
• “Се удалихся бегая и водворихся в пустыни”, — сказал старец-монах.
• Уж такая гроза мне грозит, батюшка, что душенька ослабела.
• Господь пусть тебя избавит, дочь моя, “от малодушия и от бури”, —

промолвил Иоасаф, продолжая псалом.

• От злобы-то, от зависти, от дурных языков не избавиться человеку…
• “Потопи, Господи, и раздели языки их: яко видех беззаконие и пререкание во граде”, — заключил отец Иоасаф.

Затем, наполнив свой кувшин, он сказал:

• Ежели будешь через сад проходить, матушка, позови меня: дам тебе салату и бобов немного.

И удалился.

Вечером  Франкоянну  находилась  уже  на  Дальней  гряде,  в  хижине Камбанахмакиса. Супруга пастуха, женщина лет тридцати или чуть старше, мать пятерых детей, лежала в постели. Положение её было жалким. Лицо перекосилось от нервного паралича, язык вывалился изо рта, и она издавала нечленораздельные звуки.

• Как же тебя угораздило? — спросила её Франкоянну жестом, а может статься, и  голосом.  Больная  ответила  рёвом,  в  коем  не  было  ничего человеческого.

Франкоянну уселась подле очага и принялась варить травы для страдалицы. Корзины у неё больше не было, но она принесла за пазухой разных мелких травинок, собранных днём в оврагах горных долин.

Две маленькие дочки больной сели у колен Франкоянну, ластясь к ней и требуя нежности. Янну потрепала их по подбородкам и по шейкам, с такою силою, что им стало больно и одна из них вскрикнула:

• Мама!

Но мать словно не существовала для них, и несчастные создания были ещё не в том возрасте, чтобы почувствовать утрату или, хотя бы, попробовать восполнить её. Мальчик, казавшийся погодком одной из девчушек, как если бы они были близнецами, хныкал и просил, чтобы “мамка встала и спекла ему оладушку”.

• Сейчас, сыночек, я тебе спеку оладушку, — нечаянно сказала Франкоянну.
• А у нас муки нету, тётя, — отозвалась старшая из девочек.
• Ну, ладно: придёт ваш отец, принесёт муки, — сказала Франкоянну мальчику, — тогда я тебе оладушку спеку! Посиди смирно пока.

Но мальчонка её не слушал.

• Хочу оладушку, большую, с патокой!
• Где я тебе патоки найду, сынок? — отвечала Франкоянну. — Послезавтра, как виноград почернеет, мы его соберём, оборвём с лозы, что недозрело, сварим много-много патоки, чтобы послушные детки покушали. Тебя как звать?
• Йоргис его звать, тётя, — сказала старшая девочка.
• А тебя?

• Дафно.
• А тебя? — спросила Франкоянну младшую девочку.
• Анфи.
• Растите большие!
• А когда мы виноград соберём, тётя? — кричал мальчонка. — Пойдём сейчас собирать!
• Не сейчас, сынок, скоро.
• Скоро-скоро? — спросил Йоргис.
• Да, сыночек. Нынче ночью нальются гроздья, а потом созреют, а потом почернеют, и скоро-скоро мы винарей позовём, пойдём в виноградник, ощиплем ягодки — щип-щип — зрелые, недозрелые, подавим их, помнём, и сделаем тебе тогда и пироги на сусле, и патоку, и всякую вкуснятину… а я тебе оладушку спеку, пребольшую, во всю сковороду!
• Больсую-пребольсую! — сказал малыш.
• Большую, с меня! — сказала Франкоянну.

Тем временем одна из девочек, Дафно, переводившая удивлённый взгляд со светильника  на  Франкоянну  и  обратно,  начала  впадать  в  дрёму,  точно заколдованная взором старухи, и, наконец, склонила головку к очагу и заснула. Янну  настойчиво  ласкала  её  подбородок,  и  рука  старухи  то  и  дело соскальзывала  к  горлу,  порываясь,  быть  может,  стиснуть  шейку  ребёнка посильнее.  Но  в  этот  момент  снаружи  раздались  быстрые  шаги,  дверь отворилась и вошёл Камбанахмакис.

• Ты здесь, тётя Янну! — сказал он в крайнем волнении. — Вставай! Беги!

Прячься!

• Что такое? — спросила старуха, стараясь выглядеть спокойной.

― Регулярные тя ищут! Чего ж ты набедокурила, христьянка? Вставай, беги!

Спрячься иде-нибудь, бабушка! Жалью жаль тя, бедная! Что за грех на тебе?

• На мне-то? Много на мне грехов… Но знать не знаю, отчего меня регулярные ищут…
• Беги, они уже сюда идут. Не пойму, как они тя увидали, покуда ты шла, искать тя бегут! Зараз здесь будут! Слухай! Под гору беги, в Чёрну пещёру, в Чёртов овраг! Через Климу по тропе, до Птичьего ключа, там они тя, коли даже

и близко подойдут, не упоймают! А оттудача, коли хошь, смогёшь к старцу спуститься, в скит, грехи свои скажешь, бедная. Беги!..

Несчастная побежала, но прежней бодрости она в себе уже не чувствовала. Бессонница минувших ночей, тревога, расстройство подкосили её. Места, упомянутые Камбанахмакисом, находились весьма далеко, и она не смогла бы добраться до них пешком в безлунную ночь.

XVI

В то время как старуха бежала прочь, поминутно “обослухиваясь”, пугаясь и воображая, будто отовсюду слышится топот ног, — с тропы, из-за деревьев, из кустарников, — внезапно раздался звук настоящего топота, донёсшийся с главной тропы, с расстояния около двухсот шагов. Хадула спряталась за кустом, и ей показалось, что она увидала жандармов, идущих к хижине Камбанахмакиса, в ту сторону, откуда она пришла. Раз дела обстояли так, её положение оказывалось куда более безопасным: теперь она не боялась снова повстречаться с ними этою ночью.

Она двинулась дальше, к местности, из которой пришла утром. Вскоре она приблизилась к маленькой церквушке Живоносного источника, к Монашьему погосту, к монастырскому току, затем прошла мимо монастырских конюшен, против железных ворот Общежития, наглухо закрытых. Впрочем, женщины никогда не входили в священный вертоград. Она спустилась в сад, где поутру повстречала инока-садовника, сказавшего ей разные изречения из Псалтири, смысла коих она не поняла, но неопределённо заподозрила, что они каким-то образом подходили к её положению. И действительно, они продолжали звучать у неё в ушах: “Кто даст ми криле, яко голубине?.. Се удалихся бегая и водворихся в пустыни. Чаях Бога, спасающаго мя от малодушия и от бури…”

Поднимаясь по склону противоположной гряды, высившейся за садами, над распадком, она услыхала звон маленького монастырского колокола, нежный, смиренный и монотонный, от которого пробуждалось горное эхо и колебался мягкий ветерок. Стало быть, уже наступила полночь, час Полунощницы, час Заутрени! Как же счастливы были эти люди, столь быстро, с младых лет, точно по Божьему вдохновению, постигшие самое лучшее, что они могли сделать — то есть, не производить на свет других несчастных!.. Всё прочее было не столь важно. Философию они словно получили в наследство, не утруждая ум “поисками истины”, которой никто ещё не находил.

Старуха поднялась выше по гряде, не имея никакой цели и не принимая решения, куда пойти. Вдруг у дороги, в нескольких шагах, она увидела становище, принадлежавшее, как она поняла, Яннису Лирингосу. Пёс, издалека почуявший её приближение, начал лаять.

Значит, она, сама о том не думая, подошла ко своему вчерашнему убежищу! И только теперь старуха начала об этом раздумывать. До того мгновения она руководствовалась чутьём. Теперь же мысли её стали ясными: “Где ещё мне теперь схорониться, коли не там? Регулярные ни в жизнь не поверят, что я снова пришла в то же место, где они меня вчерась застигли и за мною погнались. Яннис спит в своём загоне. В хижине, стало быть, только родимница со старухой. Прошлой ночью, от расстройства и от спешки, я там свою корзинку забыла. Разве ж не будет лучше пойти да постучаться в дверь, да услужить им снова каким-нибудь зельем, а заодно и корзинку забрать, а уж когда рассветёт, тогда пойду и спрячусь под горою, в Чёртовом овраге, как Камбанахмакис говорит…”

Конечно, старуха, тёща Лирингоса, успела услышать какие-то обвинения, —

от жандармов или от прочих, — но так и что же?

Ей не достало бы ни злобы, ни смелости выдать Хадулу. Кроме того, в качестве основного предлога, чтобы войти в хижину, та сказала бы, будто пришла забрать забытую корзину.

Франкоянну сильно зябла от горного ветра и нуждалась хоть в каком-то временном крове. Она не раздумывала более. Пройдя по седловине, соединяющей две гряды, на южной из которых располагался загон, а на северной — жилище Лирингоса, она вышла к хижине.

Она постучала в дверь. Старуха спала, но тотчас пробудилась, поднялась и отворила, на сей раз не спросив, кто там, — оттого, быть может, что была она полусонною и действовала машинально, как при лунатизме, или же полагала, будто никто другой, кроме зятя, придти не мог. Франкоянну поспешила войти.

• Корзину-то я свою забыла вчерась, шибко торопилась, — сказала она. —

Ты её не видала? Где она? Куда ты её подевала?

Старуха-крестьянка замерла и посмотрела на неё. Казалось, только теперь она окончательно проснулась и опознала гостью.

• Ты откуда тут? — спросила она.
• Не спрашивай, — отвечала Янну. — В другой хижине осталась ночевать, да заснуть не могла никак. Вспомнила про корзину, вот и пришла. Как вы? Как родимница?
• Да всё так же… Ты мне скажи, — немного помедлив, спросила старуха, —

тебя зачем те регулярные искали?

• Зависть людская, — с готовностью ответила Франкоянну. — Девчушка одна в колодце утопла…
• И-и?

• И не знаю уж какой враг им наговорил, будто я виновата… Вот скажи-ка начистоту, ты бы в такое поверила? Разве ж девчушка сама по себе утопиться не могла? Нужно было мне её топить?
• Ну!.. — отозвалась старуха.

Франкоянну устроилась, как и в предыдущую ночь, в уголке подле очага, где обнаружила и свою корзину. Она разожгла огонь, наполнила ковш водою и, вынув из-за пазухи целебные травы, принялась готовить отвар.

Роженица спала. Младенец шумно дышал в корыте, служившем люлькою, под обручем от бочки, с помощью которого над корытом был закреплён лоскут тонкой ткани. Порою дитя начинало плакать. “Лю, лю, лю!” — бормотала старуха-прародительница, прикрывши один глаз, а вторым, в слабом свете лампадки и неверных сполохах пламени в очаге, не прекращая наблюдать за Франкоянну. Наконец, спустя некоторое время, хотя старуха и выглядела принявшей решение вовсе не засыпать, предательская дрёма одолела её — быть может, оттого, что она слишком пристально смотрела на подозрительную женщину, — и с третьим криком петухов она заснула.

Дитя всё ещё хныкало. Бабка не бодрствовала более, и некому было убаюкать его однозвучным “Лю, лю, лю!”

“Всё девки, беда!” Сетования Янниса Лирингоса гудели в ушах Франкоянну.

Роженица не просыпалась. Старая Хадула пошевелилась, потянулась, стоя на коленях, и достала рукою до колыбели. Она откинула белое полотнище с изголовья люльки, протянула руку, дабы приласкать плачущее дитя. Затем она зажала пальцами крохотный ротик, чтобы он не издавал звуков, и бросила взгляд сперва на роженицу, а следом на тюфяк, где лежала, свернувшись калачиком, старуха.

Голосок младенца прервался. Франкоянну нужно было сделать ещё одно движение. Другой рукой она с силою стиснула горло ребёнка… Затем взялась за тонкое полотно, чтобы вновь накинуть его на обруч. Рука её ударилась о доску, и раздался негромкий стук. Старуха, чей сон не был крепок, проснулась, вздрогнула, встрепенулась. Она увидела Франкоянну, отдёргивающую руку от колыбели и отползающую на коленях обратно, к своему месту.

• Ты чего там делаешь? — в ужасе вскричала старуха. Роженица вскинулась, подскочила на месте.
• Что такое, матушка?

Франкоянну встала и подхватила свою корзину.

• Ничего: я утихомирить дитё хотела, чтоб не плакало, — ответила она. Старая бабка наклонилась над люлькою.
• Пойду я, а то рассвело уж, — сказала Франкоянну… — Дашь родимнице отвару выпить!

С этими словами она немедленно вышла из хижины и пребыстрым шагом, желая удалиться как можно скорее, помчалась прочь. Выбрала она верхнюю дорогу, ведшую в сторону леса, чтобы не бежать по противоположной гряде, где находилось становище.

Была прекрасная майская заря. Голубоватые и розовые отсветы небес окрашивали в нежные оттенки кустарники и травы. В лесу раздавались жалобы соловьёв, и бесчисленные маленькие птахи исступлённо, жадно исполняли свой неизъяснимый концерт.

Франкоянну уже успела отдалиться на многие шаги, когда услышала у себя за спиною сиплый крик. То была старуха, мать роженицы: обезумевшая, рвущая на себе волосы, она выбежала из хижины и кричала:

• Держите её!.. Держите!.. Она нам дитё убила!

Франкоянну всё бежала, бежала. Она надеялась как можно быстрее укрыться в лесу, где, даже если за нею началась бы погоня, следы её вскоре затерялись бы.

Но, словно назло, через несколько минут она столкнулась с Яннисом Лирингосом, шедшим к своему жилищу. Тот, проснувшийся в своё обычное время, возвращался в хижину, — может статься, он намеревался позвать тёщу помочь ему в работе, как и минувшим утром. Но, когда он увидал тёщу, вопящую  и  размахивающую  руками  на  столь  большом  расстоянии,  что расслышать её слова было невозможно и оставалось лишь смотреть туда, куда указывали её жесты, когда увидал Франкоянну, бегущую в сторону леса, — то бросился за нею следом, громко крича:

• Что такое?.. Что стряслось?

Хадула остановилась и крикнула Яннису Лирингосу издалека:

• Побегу я!… Надобно…

Яннис  Лирингос  пробежал  ещё  несколько  шагов  и  приблизился  к Франкоянну. Тогда и та решительно сделала два-три шага в его сторону.

Старуха призвала на помощь всю свою смекалку и стала импровизировать.

• Яннис! У жены твоей схватки начались! Худо ей.

• Схватки!.. — воскликнул человек в крайнем недоумении. — Ты что такое говоришь, христьянка?
• У ней второе дитё в брюхе! — заявила Франкоянну смело.
• Второе дитё в брюхе!
• Да, как я говорю, так и есть! Беги в село, зови повитуху!.. И лекарю скажи, пущай придёт!

Лирингос остолбенел. Вдали, на маленькой площадке перед домом, его тёща ещё издавала сиплые крики, уносимые ветром, так что Яннис не мог разобрать её слов. Речь Франкоянну была уверенной, и было похоже, что говорила она со знанием дела.

• Да разве ж так бывает? — воскликнул Яннис. — Ты в своём уме, христьянка?
• Ещё как бывает, — настаивала Франкоянну. — Близняшки-то не всегда разом родятся. Какое дитё похилее, и на второй и на третий день родится.
• Твоя правда! Я что-то такое слыхал, — сказал Яннис.
• Видать, — пресерьёзно заключила Франкоянну, — второе-то дитё в этот раз позже первого зачали.
• Думаешь? — страдальческим голосом сказал Лирингос.
• Да беги ж ты быстрее! Лекаря зови!
• А ты куда? — спросил Лирингос.
• К святому Харалампию… отца Макария позову, чтоб пришёл, молебен за неё отслужил, за бабу-то!

― Ладно! Беги!

И Франкоянну побежала.

XVII

Внизу, в Чёртовом овраге, в самой его глубине, рядом с Чёрной пещерой, скалы  плясали  ночную  бесовскую  пляску.  Как  живые,  они  дыбились  и проклинали Франкоянну, забрасывали её камнями, словно летели в неё из невидимых карающих рук.

Миновало три дня с её последнего бегства из хижины Лирингоса. Виновная женщина спряталась в овраге с надеждою временно укрыться от лап своих преследователей. Держалась она благодаря сухарям, ещё остававшимся в её корзине, тордилиуму, укропу и купырю, которые она собирала, и солоноватой воде Чёрной пещеры. Место было почти нехоженым. Чёртов овраг был образован  неприступною  скалою,  высившейся  на  западе,  и  скользкой обрывистой осыпью, или “сыпухой”, на востоке. Внизу, на дне, бил родник Глифонери. Два грота с узкими входами зияли по сторонам. Там она спала по ночам, днём же спускалась в Чёрную пещеру. Не существовало ни тропинки, ни стёжки, по которой она могла бы спуститься туда и подняться обратно. Старуха ступала по осыпи, по кромке обрыва. Сыпуха сотрясалась, как будто гневалась  на  неё.  Каменья,  которые  она  сдвигала  своими  шагами, продолжались вплоть до самого основанья, до самого дна этой нескончаемой кучи глыб, лежащей на краю обрыва. Стоило скатиться вниз одному камню, как другой занимал его место, следом ещё один, и, как приливная волна, вся осыпь рушилась на неё, ударяла её по голеням и по щиколоткам, по рукам и по груди. Порою некоторые камни, сорвавшиеся с высоты, с силою и со злостью били её в лицо. Эти последние, казалось, и впрямь летели из незримой руки, целившейся ей в голову.

В первый день, когда после этого побиения камнями Франкоянну добралась в конце концов до Чёрной пещеры, она села и стала смотреть на море. Пещера, заливаемая прибоем, имела два входа — со стороны моря и со стороны суши. Обращённый к морю вход был низок и тесен, через него насилу проходила маленькая  рыбацкая  лодка.  Франкоянну,  невидимая  с  берега,  слушала приглушённый, настойчивый рокот волн у входа в пещеру. Вал вздымался, наскакивал,  ударял  о  свод,  падал,  набегал  вновь;  то  паволна,  поднятая северным ветром, испускала протяжный яростный рёв, то широкая зыбь издавала стенания боли и страсти. Внизу, в бездонной глубине, колыхались тайна и тьма. Рассказывали, что некогда какая-то лодка, заплывшая в пещеру, где ловили омаров и крабов, — пока один из рыбаков взбирался на страшную кручу утёса, дабы нарвать серпника, — села днищем на живого тюленя, перегородившего вход. Тёмный зверь содрогался, бился, маленькая лодчонка ходила ходуном, тряслась и не могла продвинуться ни вперёд, ни назад. Находившийся в лодке рыбак ударил тюленя топором и ранил его, так что волна немного покраснела. Тюлень трепыхался в агонии. Молодой рыбак сумел набросить ему на шею петлю, позвал на помощь товарища, и сообща они смогли поднять тюленя наверх, рискуя потопить свою фелюгу.

Старая Хадула всё смотрела и смотрела на море. О, если бы и сейчас показалась лодка, если бы приблизилась к ней!.. Франкоянну упросила бы юношей-рыбаков, своих земляков, взять её с собою… И куда бы она поплыла?.. О, ну конечно же, на ту сторону, на дальний берег, на большую землю!.. И что бы она там делала? О, если бы только Господь послал, там она начала бы новую жизнь!

Она видела, видела в открытом море, далеко впереди, множество парусов, белых полотнищ, подобных крыльям чаек. Она видела брацеры, голеты, маленькие каики, идущие под парусами, вспахивающие море, точно волы, впряжённые в плуг. Одни из них плыли строго на север, другие направлялись на юг, третьи шли на восток или на запад, крестообразно пересекая борозды, глубокие и ясно видимые канавы, оставленные предыдущими кораблями. Она видела множество потоков, расчертивших море, так что воды его казались расшитыми, изукрашенными. Она смотрела, пока не “проглядела глаза”.

Франкоянну вынула из корзины старое желтоватое покрывало из шерсти, в которое  она  заворачивалась,  когда  хотела  спать  и  не  могла  уснуть, выпрямилась во весь рост, вскинула вверх шерстяное полотнище и начала что было силы размахивать им. Она подавала знаки, отчаянные знаки морякам, чтобы те приплыли и забрали её с собою. Видели мореходы её сигналы, не видели ли? Ни на одном корабле не ответили на её усилия, на её страстные призывы.  Белые  паруса  удалялись,  уносимые  ветром  по  волнам,  а  она оставалась  стоять  на  скале  Чёрной  пещеры,  приговорённая,  одинокая, лишённая надежды встретить завтрашний золотой рассвет…

Беловато-жёлтая тряпка вырвалась из её руки: ветер выдернул её и набросил женщине на голову и на плечи.

— Вот мне и саван! — прошептала, горько ухмыляясь, Франкоянну.

Наконец, присев внизу на камне, она увидела лодку, небольшую фелюгу, плывшую вдоль берега в её сторону. У неё был маленький парус и два весла, лениво ударявшие о волну. Плыла лодка с востока и приближалась к пустынной скале, к убежищу старухи. Франкоянну почувствовала, как в ней встрепенулась надежда.  Она  спряталась  за  вершиною  скалы,  чтобы  понаблюдать  и посмотреть, знакомы ли ей пассажиры. Когда фелюга подошла ближе, стало видно, что один из трёх человек, находившихся в лодке, был одет в военный мундир. Какой-то местный отставной военный, любитель рыбалки, поплыл за добычею вместе с двумя товарищами, рыбаками по ремеслу. Но стоило Франкоянну увидеть, что он был “регулярным”, как она, обманутая своим страхом, забилась ещё глубже за скалу.

Ночью она уснула в своём убежище, в солёной пещерной сырости. Шум прибоя гудел у неё в ушах. Волна рокотала у неё под ногами, издавая протяжный бешеный рёв. В глубине своей груди она слышала плач безгрешных младенцев. Приглушённый свист далёкого ветра доносился до её слуха. Мертвецкая пляска маленьких девочек с ещё большим жутким неистовством неслась вокруг неё. “Мы твои детки! — Ты нас родила! — Поцелуй нас! — Дай ням-ням! — Купи нам гостинчики, купи нам наряды! — Приласкай нас! — Ты нас не любишь?”

Старая тёща Лирингоса, обезумевшая, заламывающая руки, яростно грозила ей, а её зять укорял жалобным голосом… У ног её, в глубине пещеры, рокотала

волна… Волна вскипала, вскипала, пещера превращалась в водоскоп, и вода в нём рычала человеческим голосом: — Убийца! Убийца!

Несчастная проснулась в ужасе, залитая солёною водою и потом. Она пожелала, — и немедленно решила это исполнить, — не засыпать больше никогда, коль скоро ей виделись такие сны. Смерть будет лучшим из снов — лишь бы только по смерти не было сновидений! Кто знает! — Едва подумав это, она снова впала в забытьё. Теперь ей мерещилось, будто она видела пред собою Камбанахмакиса, этого горного дикаря: он стоял со своим пастушьим посохом, нахмуренный, с загрубелым лицом, и гортанным голосом говорил ей: “В Чёртов овраг! По тропе, до Птичьего ключа! В скит к старцу!”

И, исчезая, ещё повторял: “В скит! В скит к старцу!”

Франкоянну  проснулась  в  предрассветных  сумерках  с  некоторым успокоением в душе, а тем временем голубоватая и багряная суша пред её глазами сливалась с чёрно-лазурным морским простором, и ветерок, свежесть, плеск, щебет сообщали её чувствам сладкое согласие гармонии.

С позавчерашнего дня она не переставала думать про скит, о коем трое суток назад сказал ей Камбанахмакис. Ей приходилось многое слышать от набожных женщин о добродетелях старца, папа-Акакия, который не так давно приехал на остров, один, и поселился в скиту святого Созона, в старой обители с заброшенной церковкой, расположенной на небольшой омываемой морем скале, являвшейся не то рифом, не то крохотным островком и находившейся близ северного, немного отклонявшегося к западу, обрывистого берега; во время отлива островок становился маленьким полуостровом. Старец Акакий, как поговаривали, был строгим духовником, а кроме того, обладал редким даром чтения чужих помыслов, доходившим до прозорливости. Женщины уверяли, что он был истинным тайновидцем и мог сказать, что у каждого на душе. Посему он часто отпускал кающемуся гораздо больше грехов, нежели тот хотел перечислить на исповеди.

Для Франкоянну было бы счастием, — если только она искренне желала исповедоваться, — найти духовника, который избавил бы её от труда и от страшного мучения нерешительности, сказав: “Ты сделала то-то и то-то!” Лишь бы он не отчаял её, но оказался способен помочь ей и спасти её — если возможно, то и в бренном мире! Был же один святой, который укрыл и спас, не желая выдавать его властям, убийцу своего собственного брата? Почему бы и папа-Акакий не мог спасти и спрятать Франкоянну, тем более что почтенному отшельнику лично она не сотворила никакого зла? Разве не проплывали ежедневно суда, вдоль берега или открытым морем, мимо скита святого Созона, и разве не мог бы отшельник помочь ей спастись бегством, если бы пожелал?

Хадула устала от однообразия Чёрной пещеры и начала сильно слабеть от нехватки пищи. Она решила взять свою корзину, как только вполне рассветёт,

выйти из укрытия и направиться к святому Созону. Там она исповедуется во всех своих “мытарствах”. Пришла пора покаяться…

Но жандармы, жандармы были уже тут как тут! Не то по доносу, не то по следу они обнаружили старуху… Им удалось спуститься в Чёртов овраг, и обрыв нисколько им не помешал, и камни сыпухи не поднялись и не бросились на них, не погнались за ними!

Уже занималась заря, и Франкоянну готовилась двинуться по кратчайшему пути к скиту, к святому Созону. Солнце ещё не взошло, не осветило безлесое побережье Курупи, не послало своих золотых лучей к отвесному склону Стивото.  Франкоянну  увидала  жандармов,  перепугалась,  схватила  свою корзину и, тяжело дыша, отдуваясь, побежала ввверх, по склону неприступной скалы, именуемой Клима, в западную сторону. Она сбросила, махнувши ногами назад, свои “старые обутки” и, босая, взобралась на обрыв.   Два “хлопца” тоже сняли свои башмаки и кинулись за нею к отвесной круче, к местам отчаяния, по коим она ступала.

Лишь один раз несчастная оглянулась назад. Тогда она увидела, что, хоть преследователей и было двое, в военный мундир был одет только один из них. На другом была местная одежда, с обёрнутым вокруг пояса кушаком, за который были заткнуты кинжалы и пистолеты. Судя по всему, был он из садовых сторожей.

Это  привело  старуху  в  отчаяние  и  испугало  её.  Отсутствие  второго жандарма  навевало  подозрения:  быть  может,  по  ту  сторону,  за негостеприимною  скалою  стремнистого  побережья,  её  ожидала  какая-то засада, и жестокие гонители зажали бы её меж двух огней?

Но всё же такое совпадение утешило её и вселило в неё некоторую надежду. Один из “хлопцев” был её земляком, крестьянином на службе у городских властей, а это могло значить, что в преследовании он участвовал безо всякой охоты, по приказу, и что он унял бы пыл второго, жандарма. Ведь нельзя было исключить,  что  садовый  сторож  питал  тайное  сочувствие  к  беглянке,  к гонимой,  карабкающейся  по  острым  камням  несчастной  женщине  с окровавленными ногами, — в виновности которой он даже не был толком уверен.

XVIII

Через  несколько  минут  погони  Франкоянну  достигла  места,  которое Камбанахмакис назвал “тропой через Климу”. То была скала, резко вдающаяся внутрь и образующая узенькую перемычку, под которою зияла морская бездна. На перемычке существовало место, куда можно было ступить, шириною в половину ладони, весь же проход имел длину в три или четыре шага. Чтобы

пройти по нему, человек должен был ухватиться за верхнюю, обращённую к морю, скалу, ступать одними пятками и идти справа налево. Жизнь его висела бы на волоске.

Франкоянну перекрестилась и не стала медлить. Другого выбора, другого выхода не существовало. Иных троп на скале не было. Женщина взяла корзину в зубы, решительно прыгнула и успешно прошла по ужасной тропе.

Подоспели двое запыхавшихся “хлопцев”. Жандарм взглянул на тропу и остановился.

• Духу-то хватит? — спросил с тайным злорадством его товарищ.
• Другой дороги нету?
• Нету.
• Ты, небось, тут много раз проходил, — сказал военный.
• Я? Нет! — отвечал садовый сторож.
• Ты овчаром разве не был?
• Так я овец-то в долине пас. Жандарм ещё немного помедлил.
• И что ж, баба ловчее нас выйдет? — сказал он наконец.
• Худо, что мы не успели глянуть, как она шла, — сказал с насмешкою сторож. — Кабы ты её увидал, тогда бы духу хватило.
• Правда?
• Кабы ты знал, как часто бабы нам пример подают! — отвечал сторож. —

Во многих делах храбрости-то им не занимать.

• И я пройду! — заявил жандарм.
• Вперёд!

Жандарм снял с себя китель и протянул его товарищу, оставшись в исподней рубахе. Затем он осенил себя крестным знаменьем.

• Коли пройду, брось мне его, — сказал он.

Жандарм попробовал ступить на узкую тропинку, схватился за скалу. Но, сделав один шаг, он попятился назад.

• Голова закружилась, — сказал он.

Меж тем Франкоянну бегом одолела подъём и взбиралась всё выше по берегу. Обессиленная, она отдувалась и задыхалась. Идя вперёд, она то и дело замирала на какое-то неуловимое мгновение и навостряла ухо, прислушиваясь. Она хотела понять, смогли ли пройти по тропе двое её преследователей. Но ничего не было слышно. Из этого затишья Франкоянну сделала вывод, что “хлопцы” не решались ступить на тропу.

Наконец, она достигла Птичьего ключа, как назвал его Камбанахмакис. То был источник, бьющий на высокой скале, в чьей верхней части образовалось маленькое скользкое уплощение, покрытое почвой, заросшее тиною и другими водными травами, как казалось, плававшими в воде. Франкоянну ступала осторожно,  дабы  не  поскользнуться  и  не  упасть.  Из  этого  родника, действительно, могли пить одни лишь небесные птицы. Хадула склонилась и напилась…

• Ах! Раз уж я из вашего родничка пью, пташечки, — сказала она, — дайте мне и ваши крылышки, чтоб я улетела!..

И она рассмеялась, изумляясь, как ей удалось додуматься до этой шутки в такую минуту. Но птицы, увидев её, переполошились и разлетелись в страхе…

Она села подле Птичьего ключа, дабы собраться с силами и перевести дыханье. Теперь она была почти уверена, что два “хлопца” не смогли пройти по тропе через Климу.

Но несчастная не чувствовала никакой безопасности, сидя там. Потому вскоре она поднялась, взяла свою корзину и помчалась под гору. Теперь она решительно направлялась к святому Созону, в скит. Наступила пора, ежели ей суждено было спастись, исповедоваться во всех своих прегрешениях старцу- отшельнику.

Через  несколько  минут  старуха  спустилась  по  склону  и  ступила  на береговую гальку и на песок. Пред собою она видела омываемую морем скалу, на которой виднелась старинная церквушка святого Созона. Песчаная коса, соединяющая крохотную скалу с сушею, едва на палец возвышалась над волнами. Начинался прилив. Франкоянну остановилась и медлила. “Разве ж не обмельчает снова чуть погодя?”— сказала она. — “Чего мне сейчас торопиться и промокать?”

Но в это самое мгновение она услышала доносящийся с обрыва отнюдь не слабый шум. Двое мужчин, один военный, а другой статский,  с ружьями на плече, бежали по склону вниз. Статский не был садовым сторожем, оставшимся позади со вторым жандармом: то был другой человек, и одет он был в европейское платье. Стало быть, это и была засада, которую заблаговременно

заподозрила Франкоянну и с помощью которой преследователи хотели зажать её в тиски? Теперь они её настигали.

Франкоянну побежала вперёд, перекрестилась и ступила на песчаную косу. Песок был скользким. Волна подымалась, пучилась. Старуха не повернула назад. Иной надежды на спасение не было. Даже этой, в сущности, не было.

Вода подымалась, подымалась. Франкоянну шла вперёд. Песок проседал.

Ноги её скользили.

Скала святого Созона отстояла приблизительно на двенадцать саженей от берега. Песчаная коса, брод, была в пятьдесят или чуть поболее шагов длиною.

Волна достигла ей до колена, затем до пояса. Песок скользил. Становился жижею, ямой. Вода поднялась ей по грудь. Мужчины, преследовавшие её, выстрелили в воздух, дабы устрашить её. Затем раздались их крики — крики ликования и верной победы.

До святого Созона оставалось около десяти шагов.

Под ногами у Франкоянну больше не было суши; ноги её подкосились. В рот её вливалась горькая и солёная вода.

Волны  вздымались  яростно,  словно  обладали  собственным  страстным чувством. Они покрыли её уши и ноздри. В это мгновение взгляд Франкоянну упал на Бостани, на пустынный северо-западный берег, где родители отписали ей в приданое клочок поля, когда выдавали её, девушку, замуж, когда покрыли ей голову, сделали невестою.

— О! Вот моё приданое! — сказала она.

То были её последние слова. Старая Хадула нашла свою смерть на косе святого Созона, на перешейке, соединяющем монастырскую скалу с сушей, на полпути между божественной и человеческой справедливостью.

¹ Лилии (старослав.)

² Хаят (χαγιάτι < турецк. hayat) — в традиционой греческой архитектуре просторный балкон (или, в городских домах, эркер) второго, жилого, этажа.

³ Гематит.

⁴ Протистерон, или истерон/протерон, — риторический приём, когда первым упоминается то, что по логике и хронологии должно быть упомянуто последним.

⁵ Дочь боцмана зовут Хариклия. В письме сына полно ошибок и просторечий.

⁶ Мера веса, примерно 1,3 кг.

⁷ Или матронеум: имеется в виду верхняя галерея в христианском храме, предназначавшаяся для женщин. В наше время эти галереи не используются.

⁸ Бассейн для сбора воды, цистерна.

⁹ От рахита.

¹⁰ Она служила складом оливкового масла

¹¹ Разновидность гороха

¹² Скиталой в древней Спарте назывался гранёный жезл, на который наматывалась виток за витком узкая полоска папируса. По намотанному писалось военное донесение: после снятия оно выглядело как набор букв. Получатель должен был намотать папирус на аналогичный жезл, чтобы прочесть написанное.

¹³ Тканый ковёр

1903 / Ιππόλυτος Χαραλαμπίδης 2019/hippolytus.works

Some rights reserved

Некоторые права защищены. Публичная лицензия Creative Commons

С указанием авторства-Некоммерческая-Без производных версии 4.0