*** В начало >>
Лицо невесты, с синим крестом на лбу под черными волосами — грубыми и блестящими, как конский хвост, — в жестком льняном чепце, усыпанном безделушками и цветами, было обожжено до состояния темной бронзы. В нем была та металлическая, широколобая, тяжеловекая красота, слегка печальный рот, четкая линия челюсти от подбородка до уха и, выступающая из жесткого воротника и корсажа, расшитого монетами, сильная колоннообразная шея, которой я так восхищался несколько лет назад живя у майя в джунглях Гондураса и Гватемалы. Обсидиан, халцедон и базальт были бы подходящими камнями, чтобы высечь эти черты и эту неподвижную, меланхоличную позу. Этот тип внешности обладает поразительной выразительностью, грубой силой, как у героев Гогена, — в противовес утонченной грации Танагрских статуэток, которая, кажется, навсегда запечатлелась в западных представлениях о стиле и изяществе.
Но времени на дальнейшие размышления не было. Под окном раздался низкий, тростниковый звук кларнета; затем, после нескольких переборов, к нему присоединились скрипка, бренчание лютни и робкие переливы молоточков по струнам цитры.
— А, инструменты! — воскликнул дядя Петро. — Наконец-то!
Я спросил Петро, музыканты ли это — саракацаны. Он удивился:
— Саракацаны? Мы играем только на флейте. Это цыгане.
Так и оказалось — очень смуглые, выстроившиеся под деревом в синих костюмах, в заостренных черных туфлях и галстуках (единственных на много миль вокруг), они выглядели ухоженными и городскими среди других кочевников.
Раздался скрежет подбитых гвоздями сапог по лестнице: жених в сопровождении товарищей пришел, чтобы забрать невесту и начать первый танец. Ее вырвали из тени, вывели вниз под деревья, туда, где садилось солнце в конце долины.
Муж вел её через чинный сиртос, затем каламатианос, попеременно занимая место во главе цепочки из дюжины гостей, вытянувшихся полукругом с соединёнными руками. Они не смотрели друг на друга, и в воздухе витала явная скованность — что неудивительно, ведь хотя они и происходили из соседних летних пастбищ, вполне возможно, до этого дня вообще не были знакомы. Их брак был так же лишён личного выбора, как средневековый династический союз между Виттельсбахами и Гогенштауфенами.
Трудно не задуматься о первых днях подобных браков по всей Греции — о трепетной робости с одной стороны и сковывающей отчуждённости с другой. Ещё недавно в Мани застенчивость новобрачных, едва знакомых друг с другом, была столь сильна, что под подушку им клали меч — в надежде, что он символически разрубит этот узел напряжённости одним гордиевым ударом. В прежние времена эти трудности усугублялись мрачными мыслями о непорочности невесты и долгим ожиданием гостей у брачного ложа, пока мать жениха не выносила на всеобщее обозрение окровавленную простыню или сорочку — знак «всё в порядке», встреченный залпами ружей и деревенскими эпиталамами. В этих строгих и нравственных обществах подобные доказательства, конечно, были излишни; но я слышал, как критские женихи — убеждённые (и, вероятно, безосновательно), что их опередили, — отвергали невест, развязывая взамен нескончаемую вражду между семьями.
А что насчёт бедного жениха? Унесут ли его волны вина триумфально через все преграды — или же он потерпит крушение на середине пути? Неудивительно, что они выглядели застенчиво. Нынешние саракацаны, как и все греки, служат в армии и, без сомнения, вместе с сослуживцами отправляются в увольнительные в поисках утех. Но в прежние времена, живя в строжайше целомудренном обществе, они вступали в брак, вооружённые лишь теорией, слухами и домыслами.
После двух танцев невеста удалилась в свою комнату, и начались общие пляски. Они были простыми, чинными и правильными. Многие молодые саракацаны уже изрядно хватили вина — и не первый день, — но вся их удаль и веселье мгновенно испарялись, стоило им влиться в длинную цепь танцующих. Их пыл сменялся ритуальной сдержанностью. В этом нет ничего необычного: за редким исключением, греческие танцы, сколько бы людей ни держалось за руки, по сути являются сольными — всё зависит от ведущего, и каждый танцор, когда наступает его очередь, временно становится корифеем. Остальные, особенно его ближайший сосед, с которым он связан платком, должны лишь поддерживать его в замысловатых па, а уж если впереди оказывается настоящий горный виртуоз, эти движения и вовсе поражают воображение. Но сегодня даже после первой свадебной сарабанды дионисийский пыл, казалось, покидал танцоров, как только они брались за руки. Нам стало ясно, какое значение имеет форма в жизни этих кочевников.
За пределами полукруга, однако, царило веселье. Сдержанность улетучивалась, и десятки молодых кочевников буйствовали под деревьями. Сидя или стоя среди шатров, группы женщин, строгих, как геометрические фигуры, оживлённо беседовали или пели хором, а одна даже пустилась в пляс, образовав замкнутый круг. Их собрания, как мужские посохами, были утыканы резными прялками, заткнутыми за пояса, — все в клочьях нечёсаной шерсти, веретёна то поднимались, то опускались на концах скрученных нитей. У некоторых молодых прядильщиц за спиной болтались деревянные колыбели, как у индейцев, — в каждой мирно посапывал крошечный кочевник. Их песни, как и мужские, повествовали о тех же эпических сюжетах, пронизанных жалобными мотивами. Шепот их бесед то и дело прерывался взрывами смеха.
Саракацанские женщины, обычно такие молчаливые в присутствии мужчин, ждут свадеб как единственной возможности повеселиться. Разговор быстро принимает откровенно скабрёзный оборот — ни один пикантный, комичный или нелепый аспект плотской жизни не остаётся без внимания. С жадностью повторяются и дополняются рифмованные намёки, анекдоты и воспоминания; старухи, беззубо бормоча, делятся друг с другом «мудростью», замужние женщины с насмешливым хвастовством сравнивают свои супружеские будни, а девушки слушают, раскрыв рты от любопытства. Взрывы смеха прерывают эту непристойную болтовню, руки взлетают вверх от веселья, лица прикрываются в наигранном стыде. Всё это происходит вдалеке от мужских ушей, а те меж тем снисходительно улыбаются, наблюдая за сезонным распутством своих жён, матерей и дочерей.
Наступление ночи преобразило обстановку в доме. Опоздавшие и несколько неутомимых гостей всё ещё доедали угощение, но остальные, освещённые теперь редкими масляными светильниками, погрузились в полузабытьё, сотканное из вина и песен. Наше возвращение с дядей Петро вызвало радушные возгласы приветствий и приглашений — остаться, раз уж так поздно на ночь, или на неделю, месяц, год, а то и навсегда, забыть Лондон и поселиться в хижинах. Увы, неотложные дела ждали нас завтра в Александруполисе, и после множества прощаний мы поднялись по лестнице, чтобы попрощаться с невестой в её тихой комнате наверху.
Слабое пламя светильника на табурете едва разгоняло тьму, и группу женщин в дальнем углу было трудно разглядеть. Одна из подруг невесты, сражённая усталостью, крепко спала сидя, пока толчок соседки не вернул её в строй. Остальные женщины не сдвинулись с места, а невеста, казалось, оставалась застывшей в той же покорной позе, что и несколько часов назад. Тусклый свет словно лишил их объёма, растворив в полумраке. Окружённые переплетающимися тенями, они сливались со стеной, их чёрно-белые фигуры напоминали потускневшую фреску, то тут, то там на мгновение вспыхивали серёжки, монеты, браслеты, кольца или ожерелья — чтобы снова угаснуть, когда пламя колебалось, словно фрагменты позолоты или одинокие тессеры византийской мозаики. Невеста молча склонила голову в ответ на наши прощания, чудесным образом оживая среди своего неподвижного сонма дев и мучениц. Мы вышли на цыпочках.
