*** В начало >>
Эти саракацаны не были великими виртуозами, но их достоинством были энергия и убежденность. Меня поразила одна из их песен, в которой последнее слово “Макаронадес” — уничижительный эпитет для итальянцев — очевидно, судя по стилю слов и мелодии, оно заменило имя какого-то гораздо более старого врага, чтобы соответствовать зимней кампании 1941 года: “Если бы у меня были крылья, я мог бы взлететь высоко-высоко, к самым вершинам гор, опуститься там и смотреть вниз, вниз на Эпир и на бедную Чимарру, и видеть сверху войну, на которой греки сражаются с макаронадами.”
Современная концовка немного разочаровала, особенно после упоминания Чимарры, этой воинственной греческой крепости в горах Акроцераунии на границе с Албанией, которая во времена турок была почти так же знаменита своим воинственным упорством, как Сули и Сфакийские горы на Крите.
В другой их песне тоже чувствовались нотки разочарования, но в то же время и странности: “Любой, кто хочет поехать в Америку, пусть сядет и поразмыслит. Сорок дней в море, дней печали и воздыханий. Они садятся в лодку и высаживаются на берег в Нью-Йорке. Они там никого не знают, поэтому возвращаются, как птицы. Маленькая печальная история, но здесь она особенно необычна, потому что, на большинстве греческих собраний такого масштаба казалось, что по меньшей мере полдюжины человек провели несколько лет в Бруклине, Чикаго или Небраске. Но дядя Петро заверил меня, что, насколько ему известно, никто из присутствующих никогда не был в Америке. Для любого Саракацана, который когда-либо существовал, представление о её местонахождении и характере, были бы столь же туманными, как представления непрофессионала о жизни на Марсе.
Во время банкета, долгой череды вновь наполненных бокалов и песен, лучи солнечного света, падавшие из окон, горизонтально искажаясь искоса пересекали комнату. Длинные, залитые солнцем параллелограммы на противоположной стене приобретали вечерний абрикосовый оттенок. В течение этих веселых часов никто даже не взглянул на невесту. “Она наверху”, – сказал дядя Петро, – “мы должны пойти и посмотреть на нее”, – и, ухватившись за свой прямой посох, как за шест для плоскодонки, так как суставы на мгновение затекли после долгого сидения, он поднялся на ноги. “Да здравствует старость!” – сказал он с улыбкой. И первым поднялся по лестнице. Шум стих.
Наверху, в комнате, тоже воцарилась мертвая тишина. Вдоль двух боковых стен было разложено приданое: свернутые в рулоны темные домотканые ткани для накидок и для бивуаков, которые разбивают на марше. Некоторые из них белые, некоторые серые или темно—рыжие. Но большинство черные – цвета тех стад, из которых они были сделаны. Стриженых, имеющих спутанную и лохматую текстуру, похожую на свернутый дым. Высокими стопками были сложены колючие одеяла с угловатыми узорами, подушки, казавшиеся твердыми, как гранит, и черно-белое приданое невесты. В центре торцевой стены, со склоненной головой и опущенными веками, скрестив загорелые руки на животе, неподвижно стояла сама невеста. По обе стороны от нее на полу сидела свита из буйных, но смиренных на вид девушек. В ответ на наши обычные пожелания “Калоризики!” (“Пусть ваш брак будет крепким!”) она наклонила голову на несколько дюймов, но не произнесла ни звука. Ни она, ни ее губы не шевельнулись, если не считать натянутого поклона, когда появились другие опоздавшие и заговорили с дядей Петро и с нами с таким безразличием, словно фигуры в другом конце комнаты были экспонатами этнологического музея. Их необычные наряды, почти одинаковые, за исключением цветов и золотых монет, украшавших невесту, не были похожи на то, что я видел раньше.
В тех греческих деревнях, где женщины надевают свои национальные костюмы в праздничные дни и на церемонии — а их по—прежнему много, хотя их число уменьшается, в отдаленных уголках, где в будние дни надевают более простую рабочую версию этого праздничного наряда, удивляешься тому, как эти женщины выглядят. Богатство, разнообразие и изящество: пышные юбки из дамасской парчи или бруссового бархата расширяющиеся от узкой талии. Мягкие, слегка наклоненные фески, цвета шелковицы, с длинными атласными кистями. Бархатные коробочки с золотым шитьем или шелковые платки с замысловатым узором. А в одной из частей Македонии – головным убором, увенчанным полукруглым плюмажем, похожим на шлем Афины Паллады. Пуговицы, обтянутые атласом, чеканные серебряные застежки и восточная филигрань из Янины. Поверх бархатных болеро и узких рукавов, которые могут быть с разрезами и свободно свисать от локтя, как лепестки тюльпанов, — струятся реки золотой тесьмы в стиле ориентал, барокко и рококо. Все это расцветает так же богато и изысканно, как на ризе архиепископа. В более диких горах костюмы более строгие, но основной канон – это ослепительное разнообразие цветов и материалов, а также стиль, который является плавным, женственным и глубоко романтичным. Так, что оОбразы, навеяные байроновскими Гайдэ и Афинской девой, на самом деле очень близки к истине.
Здесь же все было по-другому. Не было не только шелка, атласа, бархата или золотой тесьмы с Запада и Леванта, но и почти ни одного стежка, который был бы получен откуда-либо, кроме спин их стад и доисторических ткацких станков. Несмотря на всю сложность костюма, в нем не было ни единого изгиба, круга или эллипса ничего колышущегося, ветвящегося, переплетающегося или цветущего. Единственными округлыми предметами были цепочки от ожерелий, золотые Наполеоны, турецкие блестки и золотые талеры, которые висели на шее невесты. Еще одной новомодной изогнутой добавкой к угловатому образу в целом, которая была характерна как для невесты, так и для ее свиты, был широкий белый гофрированный или вязаный крючком круглый воротник, похожий на сплющенное жабо идальго, заканчивающееся на плече фестонами. Сложный головной убор из цветов и плотного муслина, а также фата, ниспадавшая на спину невесты, создавали впечатление необычного и очаровательного украшения, которое по обету надевают на статую процессии в калабрийский или андалузский праздничный день. С розеток над ее ушами свисали длинные ленты; они обрамляли ее лицо, как подвески на диадеме императрицы Феодоры в Равенне.
Но, если не считать этих праздничных украшений, все состояло из строгих черно-белых линий и углов, а темные складки с белыми полосами казались такими широкими и прочными, что, если кто-нибудь из девушек делал движение, ее тяжелая и громоздкая одежда двигалась неуклюже, как доспехи. Передники, доходившие им до колен, были жесткими, как палантины или плащи герольдов. Их туники были такими же жесткими, как далматики, и ничто не напоминало об общепринятых представлениях о человеческом облике.
Костюмы были соотнесены с изгибами и соединениями человеческого тела так же произвольно, как пластины рыбы-меч соотносятся с ее прототипом, частью игрушечной деревянной змеи или пластинами из доспехов самурая. Их предплечья и ноги были облачены в нарукавники и поножи с геометрическим рисунком, а запястья невесты были стянуты тяжелыми браслетами. И все они, что странно и трогательно, были обуты в прочные туфли на плоских каблуках. (Их матери, должно быть, носили царухи с помпонами.) Поэтому было трудно определить, почему эта одежда казалась такой красивой. В конце концов, до нас дошло, что они придавали особое очарование древнегреческим вазам геометрического периода. Каждый рисунок состоял из прямых линий и треугольников, а кое-где начинались узоры из белых крестов на черном фоне и черных на белом, таких, которые покрывают облачения фрески с изображением прелатов на стене притвора. Все было угловатым: треугольники, складывающиеся в пирамиды или расходящиеся зигзагами по диагонали, зубья пилы и лестницы, с очень редкими, то тут, то там, маленькими и изящно расположенными треугольниками или шевронами. Все это среди преобладающего черного и белого, бледно-охристого, или терракотового, или приглушенно-синего. “Геометрический” и “неолитический” – вот эпитеты, которые начали всплывать на поверхность сознания, принося с собой возбуждение от мысли, что эта одежда и эти узоры, возможно, не менялись на протяжении трех тысяч лет или даже больше. Известно, что подобные мысли следует подавлять до тех пор, пока они не будут подтверждены исследованиями. Но такое занятие всегда стимулирует. В данном случае это было подкреплено уверенностью в том, что ничего подобного этой одежде не существует ни в Греции, ни на Балканском полуострове, ни в Европе.
Продолжение следует >>
